Category: архитектура

победа

Вот, что я вам скажу...

img040 (2)



...Меня одинаково часто упрекают в двух противоположных вещах.

Мои приятели и друзья «запутинцы» (чью искреннюю позицию я вполне понимаю и уважаю) пеняют мне, что я недостаточно «надёжен» в защите «государственных» интересов, и не являюсь убеждённым бойцом «команды» нашего руководителя, поэтому, несмотря на «ум и несомненную талантливость» (цитата! :-) ), никогда не буду занимать сколь-нибудь серьёзную должность т.к. в, идущей сегодня, беспощадной войне, не нужны сомнения и сантименты, а востребованы преданность и исполнительность.
Мои приятели (друзей, увы! – в этом лагере у меня нет) либералы упрекают меня в полном неуважении к базовым либеральным и гуманистическим ценностям, «убогом патриотизме» и конформизме с «преступной Властью», что делает меня, при моих «безусловных способностях» (цитата! :-) ) полностью потерянным для либерального будущего России и, следовательно, «хибакуся»…


Задумавшись над столь явным моим «неформатом» для основных режиссёров современности, я вынужден признаться самому себе, что обе этих точки зрения правильны.

Я действительно люблю свою страну, но никогда (даже во времена СССР!) не переносил эту любовь на преданность правящей династии (КПСС, Путину и т.д.) Я действительно убеждён, что в мире людей высшей ценностью является твоя земля, твоя почва, твоя вселенная и её интересы превыше интересов отдельной личности, её (личности) священных и не очень священных прав, и что страна имеет право брать с живущих в ней людей налог кровью. Но я также не готов слепо и без сомнений принимать волю людей, выражающихся сегодня от имени государства, как единственно верную и непогрешимую.

Я хочу до последнего своего дня сохранять ясность мысли и способность адекватно и критично оценивать окружающую меня действительность вне каких-либо внешних идеологических или политологических схем, а на основе лишь собственных убеждений и моих критериев чести и нравственности.

Я хочу прожить оставшееся отведённое мне время в ладу с собственным сердцем и совестью.

Я ценю собственную свободу в форме принадлежащего лично мне моего времени превыше всех других ценностей и не готов её обменять даже на перспективы «потом» полного материального благоденствия. Мне пятьдесят два и «потом» это уже не самый лучший период жизни человека.

Рука тянется присвоить себе красивый японский лейбл «ронина», но, критично размышляя об этом, я понимаю, что на роль «ронина» я не гожусь просто в силу того, что никогда не терял своего господина, за отсутствием оного! Наверное, правильнее всё же мне будет назвать себя по Лескову «очарованным странником», потому, что как и герой Лескова, я странствую по дорогам моей жизни и не перестаю удивляться величию и бесконечности мира в котором мне выпало родиться…
победа

Над вечным покоем...



Деревенское кладбище. Бедное, убогое, почти заброшенное. Трагичное, в своих скорбных датах и коротких сроках. И лежат здесь все почти как жили – соседи справа, соседи слева. Теперь навсегда вместе. И уже не важны сраженья при огородах, приязни и неприязни – всех примирила и укрыла смоленская кладбищенская глина. И лишь иногда перед глазами вдруг распахивается чья-то книга жизни. Пронзительно и ярко, словно ожог метеора по угольному безлунному небу.
…Могильная плита на кладбищенской свалке.
Два имени – одна судьба. Я не знал их и никогда о них не слышал. Но даты на плите, как окна в прошлое - открывают книгу судьбы и рассказывают их историю. Ровесники «железного века», века крови и огня. Видевшие, как встала на дыбы и рухнула Россия, обживавшие новый мир – «страну рабочих и крестьян». Что она дала им? Какую жизнь они прожили в ней? Они видели первые колхозы и коллективизацию, первую лампочку и первый репродуктор, аэроплан над деревней и первый трактор в поле.
Здесь они нашли друг друга. Однажды и на всю жизнь. Их дети, дети 20-х. Почти наверняка в сорок первом их забрала война, а родители на долгих два года оказались в полоне оккупации. Я не знаю, вернулись ли их сыновья с фронта, но род их война не оборвала. Остался кто-то, кто потом, через тридцать лет, поставил эту плиту…
...Они своими натруженными крестьянскими руками поднимали Смоленщину из послевоенной разрухи. Они знали голод и холод. Но жизнь постепенно наладилась, и дышать стало легче. Семидесятые были и сытные и добрые. Я помню дома в деревне моего детства. Двери без замков – на щепочках! А от кого запираться-то? Замок, это если куда-то надолго уезжать. Но куда от коровы уедешь? Кто кур будет кормить? Кто Тузика накормит? Кто картошку прополет?
А хорошо тогда жили! Телевизоры под ажурными салфетками, часы «ходики» на стене, сервиз с голубыми цветочками в буфете, хлеб под холстиной, сметана в крынке, масло в кастрюле с водой. Банки с молоком в холодном чулане, индийское кино в деревенском клубе. Хорошая была жизнь…
Вот только, сколько той жизни им оставалось-то…
…Они срослись в единое целое. Жили друг другом, и не могли друг без друга. Они и ушли вместе. Трагичные цифры их ухода. Почти день в день с разницей в пять месяцев, которые, наверное, показались ей без него вечностью…
…Теплый весенний ветер. Кладбище после пасхи ярко цветёт ещё не выгоревшими на солнце пластиковыми букетами. Клейкие листки тополей пронзительно пахнул ладаном.
Слепая, без лиц, с отбитым углом плита на свалке. Короткая - в шесть строк - книга их судьбы.
...Может быть, их внуки или правнуки поставили новую плиту, потому, что в семейной ограде прибавилось обитателей, забранных Летой, и в их судьбу вплелись даты уходов их близких и не очень близких родных. Кладбище последний клуб, где собирается родня…
А может быть, заброшенная старая могила давно утратила свою форму и, упавшую старую плиту просто стащили на свалку, чтобы не спотыкаться о неё, петляя в кладбищенском лабиринте? И теперь только Господь знает их имена и видит их, спящих вечным сном, под изумрудной молодой осокой.
…Сегодня я это уже точно не узнаю. Отданы поклоны бабушке и дядьке – спите спокойно, родные мои! Мне пора. Может быть, в другой раз я узнаю ответ. Я выхожу с погоста и шагаю к деревне, а за спиной оседающая сама в себя старая колокольня без купола долго провожает меня тёмными глазницами ярусов…
воин

Савур-Могила Украины

комиссар

Вернулся из поездки на Савур-Могилу.
Дорогая шла через разбитые, растерзанные деревни, в которых, кажется, уже никогда не затеплится жизнь.  Чёрные провалы окон, вывернутые, изломанные  рёбра стропил. Ни огонька, ни человека. Только ветер и запах пожарища. Запах беды. Наверное, когда-то так же мёртво и страшно стояли после прохода Великой Чумы пустые деревни и города...
Вдоль дороги тут и там рыжие ржавые выгоревшие скелеты боевой техники. Изувеченные до неузноваемости адским огнём, с оторванными черепами башен, с вырванными разбросанными вокруг себя стальными внутренностями, Нелепые, и до сих пор бъющие по ноздрям трупным запахом и соляровым чадом.

савур2

Сама Савур-Могила жуткий памятник этой войне. Земля буквально изрыта оспой воронок всех калибров. Огромный монумент из бетона и гранита превращён в чудовищную пирамиду щебёнки и рваной арматуры. Здесь исстрелян не просто каждый метр, здесь изрешечен каждый сантиметр. Даже стальной обрубок флагштока прошит десятком пулевых дыр.

флагшток

Чёрная острая шелуха осоколков всех мастей под ногами. Изрешеченные чугунные барельефы. Поднимающий в атаку бойцов комиссар словно специально дважды прошит в  грудь "крупняком", словно его неживого, отлитого из чугуна, испугались и тщательно ритуально убили...
...Невозможно представить, как в этом аду кто-то мог уцелеть, как эту высоту удавалось держать столько недель?
Овет знают только камни, но они молчат.
Ответ знает бешенный ветер, который дует здесь буквально со свех сторон, от которого невозможно укрыться. Но кто знает язык ветра?
...Они восемнадцать раз вызывали огонь на себя.
Они стояли здесь один против ста.
И могилы тех, кто сложил здесь головы рядом с вершиной.
Герои "Востока"...
Савур-Могила памятник стойкости бойцов Новороссии.

старуха

Здесь, на этой дороге, на этой вершине, я впервые ясно осознал то, насколько глубокая пропасть пролегла между Донбассом и Украиной.  Её безыскусно и просто выразила древняя старуха, вышедшая к нам из ворот древней хаты, на окраине одного из разбитых сёл.
Я кивнул на бельма затянутых целофаном окон:
-   Что здесь случилось?
Она долго молчала, словно тщательно подбирала слова, а потом очень спокойно и скорбно ответила:
-   Воны нас расстреляли...
-   Кто они?
-   Та нацисти. Нелюди с той Украины...

И "ТА" Украина уже никогда не станет Родиной для ЭТОЙ Украины...