Categories:

ПОБЫВКА



Давно не писал рассказы. А тут сам лёг на бумагу. Точнее, на экран...

           

- Егор, братуха! – слышу я за спиной и, как ужаленный, разворачиваюсь на пятках. Из головы тут же вылетает, куда я шёл и зачем – передо мной стоит - руки в брюки -Серый! Серый! В неизменной, выгоревшей добела «афганке», стриженый под короткий ёжик. Сутулый. Худой как Кащей. Рот в улыбке до ушей, сверкает на солнце всеми тремя золотыми фиксами. И, блин, свежий, словно мы расстались только вчера…

Мы крепко обнимаемся. Крепко так, как обнимаются мужчины, после долгой разлуки. 

- Серый! Ёк-макарёк! Ты!!!

…Мы сидим в парковой беседке. Между нами стол, по которому обычно в будни стучат костяшками домино бодрые пенсионные мужички.  Но сегодня беседка пуста, и мы сидим напротив друг друга.

- …А ты так и катаешься по войнам?

Я киваю. 

- Катаюсь, но уже не часто. Возраст уже не тот. Не то что трудно, но неудобно. Для нынешних солдат я уже почти что дед. У них командиры мне в сыновья годятся. Вот и норовят под зад подтолкнуть, когда на «бэху» карабкаюсь. Типа подстраховать дедулю. Не олень уже. Стыдно стать для них обузой. Да и уже войн таких нет…

…Эх, видел бы ты сегодняшнюю экипировку! – вдруг соскакиваю я на милитари стайлс - Никакой самодеятельности! Помнишь, ваши самопальные «разгрузки»?  Теперь всё штатно! И «бронники» и «разгрузки» - всё отличного качества. Обувь вашу помнишь? Кто в чём ходил, кто в кирзе ещё советской, кто в кроссовках, кто в «берцах» покупных. Не армия, а банда махновцев. Теперь всё, как на картинках…

Серый задумчиво смотрит на меня. Потом хмыкает:

- Егор, а не пох мне, как там теперь в армии? Я своё отслужил. Хорошо, наверное, что теперь не так, как у нас было. Только по барабану мне всё это. Сам понимаешь… 

Я растерянно киваю. Действительно, чего меня понесло, не пойми куда? Не виделись столько лет и про «разгрузки», «берцы»… 

- А как у тебя в личной жизни? – вдруг спрашивает он. – Ты тогда нам такие стихи читал классные про любовь.

…Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, как у меня было тогда, когда мы в последний раз виделись. Тогда я холостяковал. Потом был женат. Потом снова развёлся. Потом… Это уже не важно.

- Да всё так же, один живу.

- Что, вот так прямо, совсем один? – Недоверчиво поднимает бровь он.

- Нет, ну, конечно, всякое бывает. Я подкидную доску не ломал и из большого спорта не уходил... Но глобальном смысле - не женат.

- А чего так?

Я задумываюсь. Рассказывать всю историю подробно – времени надо много, да и не к месту. Зачем ему это? Лишняя, как говорится, информация. И я отшучиваюсь:

- Да, всё ждал царевну, а с ними, сам знаешь, не урожай. Всех большевики извели. А теперь зачем уже жениться? Полтинник давно разменял… - и я растерянно смотрю на него. Разговор о возрасте как-то сейчас совсем не к месту. И я с нарочитой бодростью в голосе почти рапортую, как на встрече с одноклассниками:

– …Нет. Правда! Всё хорошо! Сын вырос. Двое внуков уже. Старший в школу осенью поёдёт. Живу для себя. Никуда уже не тороплюсь. Встречу нормальную женщину, глядишь, и склеится. Только сложно такую встретить, бро…

Он снова удивлённо поднимает бровь уголком - всё тем знакомым мне жестом. 

- Кто?

- Извини, Серый. Молодёжный сленг. Бро, это по нынешнему брат.

- Ааааа… - Протягивает он и скребёт пальцами щетину. Под ногтями я вижу ободки грязи, Указательный и средний всё так же скурены до желтизны. Видимо, это уже навсегда… – Понятно. Не ценишь ты своего счастья! Вот когда запрут тебя в клетке одного, тогда и поймёшь, что баба - это друг человека. И что она значит в человеческой жизни. А вы тут выёживаетесь, выбираете. Эта вам не та, и та вам не эта. А потом только и останется, что вспоминать и думать, какой же я дурак был. 

- Наверное, ты прав, Серый, - дипломатично киваю я, хотя его идея строительства семейной жизни не вызывает у меня согласия,  -  мы тут вообще ничего не ценим. Живём себе, года как костяшки на старых счётах слева направо перегоняем…

Серый шумно вздыхает.

- Уже двадцать три года прошло, Серый… - говорю я негромко. - Мы двадцать три года не виделись…

Меня так и тянет спросить его, как там у него, но я почему-то не решаюсь…

Лицо его мрачнеет. Он ещё сильнее сутулится. Молча достаёт из нагрудного кармана мятую пачку сигарет, из кармана штанов зажигалку «зипу» с черепом и костями, выгравированными на боковине, и на меня накатывает тёплая волна – «зипа» мой подарок! Я подарил её Серому на его день рождения, который мы отметили на следующий день после взятия Бамута. Точнее, день рождения был за три дня до этого, но в горах было не до него. А тут вспомнили. «Зипа» эта была мною куплена в каком-то моздокском ларьке и очень вовремя тогда оказалась в кармане…

Серый перехватывает мой взгляд и улыбается, подбрасывает её на ладони:

- Твоя! Храню! 

Характерным щелчком открывает, чиркает колёсиком о кремний и прикуривает от жёлтого, как у свечи, огонька. Глубоко затягивается и медленно, с наслаждением, выдыхает. Потом откидывается на спинку скамьи. Его лицо снова становится хмурым. Его так и звали в роте «Хмурым» за это выражение лица и вечную сутулость. Это для меня он был Серым. Потому как Сергей. Механик-водитель нашей бээмпешки, с которым мы бок о бок прожили полторы недели в апреле девяносто шестого.  Странным образом Серый во мне сразу признал авторитета, величал меня «писателем» и непрерывно засыпал вопросами буквально обо всём, когда позволяла обстановка. И вообще стал мне как ординарец. «Забивал» лучшее место для ночлега, приносил еду себе и мне. Даже добыл где-то старую «сидушку» от какой-то машины, чтобы мне было удобнее ездить сверху на броне, за что на него даже обиделся его комвзвода «Макс», у которого под задом была чёрная от грязи армейская ватная подушка…

- У меня тут вообще мало кто остался. Мать пять лет как преставилась. Степаныч… Помнишь моего друга Ивана Дергачёва из Нижнего? – я киваю, не очень уверенный, что в памяти моей именно он… - Иван на второй Чеченской свою пулю поймал. Есть ещё наш Петрович. Но он давно уже в попах. В деревне под Муромом в церкви. Брюхо как у тебя отъел. Вот с ним и вижусь иногда…

Он гасит сигарету о край стола и шумно вздыхает. Потом потягивается.

- Эх, как же хорошо! Воздух – просто мёд! Не ценят люди своё счастье. Всё, куда-то несутся, ловят удачу за хвост, поймают, а хвост-то крысиный… а счастье, вот оно – вздохни полной грудью! Почувствуй жизнь!

- Ага! После никотина! – подкалываю я его…

- Так после него особенно! – отбивает он подкол.

- …А ты книжку-то написал? – вдруг спрашивает Серый. – Ты хотел книжку написать про войну. Написал?

И я хватаюсь за вопрос, как за соломинку.

-  Да! И про роту нашу, то есть вашу, в ней есть рассказы. Там, конечно, имена другие и события изменены, но всё узнаваемо…

- Ух, ты! Почитать бы!

- Так в сети всё выложено, можно найти – почти на автомате говорю я, и тут же осекаюсь. В его краях интернета нет…

- Помнишь, твою историю, как ты чеченку с сыном прямо через боевиков провёз в госпиталь. Когда он на мине подорвался, ногу ему искромсало. А чечи дорогу перерезали, и ты прямо на них с их флагом зеленым попер…

- Помню! – в глазах Серого вспыхивают лукавые огоньки. – Думал от страха обосрусь. Либо на подъезде сожгут, либо, когда подъеду, голову отрежут. Но пропустили. Не звери были…

- Вот об этом есть рассказ,  – довольно говорю я,  – и про то, как у соседей вэвэшников бабу украли…

- Ну, не украли, положим, а выкупили на пару дней за ящик прокисшего чешского пива, – весело подхватывает Серый,  - его в разбитом магазине нашли. Кисляк! Но «вованы»-то не знали. Устроили с ними «ченч». Видел бы ты их рожи, когда мы через два дня её им обратно привезли. Но всё по-честному. Мы же не знали, что оно скисло…

- Так одно же попробовали?

- И что? Петрович потом в эту бутылку доссал до полной и пробку обжал. 

…Эту деталь я уже не знал…

- Сурово вы с ними… 

- Да козлы они были. Мародерничали и беспределили. А нам за них от чечей прилетало. Один у них был светлый человек – Светлана – широкой души женщина. Никому не отказывала…

- Вот обо всём этом моя книга.

- И вот так прямо, как было, и написал?

- Да! – с гордостью говорю я.

Серый улыбается, гладя на меня.

- Когда вышла?

- Десять лет назад.

- Давно. А ещё?

Я смешался. Вопрос был под дых…

- Да как-то не срослось, - смутился я, - в стол пишу. Деньги нужно зарабатывать. - И вспоминаю, что «в столе» лежит лишь пара начатых, но так и не дописанных повестей, да десяток полузабытых черновиков, - писательство сегодня не кормит…

- Дааа, не весело, – говорит Серый, но в его голосе я не слышу участия, скорее разочарование, – стол не книжная полка, жизнь-то проходит…

В груди электрической сваркой вспыхивает раздражение. Что мне ему объяснять? Что гонорар за книжку сегодня меньше, чем зарплата узбека дворника? И тот её каждый месяц получает, а книгу написать это полгода, минимум…

- Проходит… - соглашаюсь я, – такие нынче времена.

- Так, а живёшь-то для чего тогда? – неожиданно, почти хамски, в лоб, спрашивает Серый. - Ты же ярый был, смелый! Помнишь, тогда под Бамутом рассказывал про то, как Россию олигархи захватили. Про то, что объединяться надо, что бороться надо против них. Я тогда тебя слушал и думал, вот, блин, умеет человек всё понятно и ясно по полочкам разложить. Кто за нас, кто против, и что делать? Я даже хотел, как вернусь, найти этих самых… Ну, как их… - он морщит лоб, пытаясь вспомнить, - в «Белом доме», которые сидели, националисты…

-  Баркашовцы? – вспоминаю я.

-  Вот-вот! Баркашовцы. Думал вступить. Из-за тебя, между прочим…

Я молчу. Мне нечего сказать. Баркашовцы теперь такое моё далёкое прошлое, что если бы Серый не напомнил, я сам бы и не вспомнил…

- Нет, Серый, больше баркашовцев, и вступать больше некуда. Только в «Единую Россию», но это уже полный «зашквар»…

- Вот так прямо и «зашквар»? – хмыкает он. – И больше некуда вступать? Небогатый у вас выбор. А с олигархами как? Всех извели?

- Одних извели, другие выползли, – мрачно отвечаю я.

Серый задумчиво трет щетину на подбородке.

- В общем, понятно… Россию ты так и не освободил. Не женился. Детей больше не родил. Книжки больше не пишешь. Одни сплошные «не». А я по-другому твою жизнь себе представлял…

Обида ожогом впивается в душу. Я не выдерживаю и зло, обижено цежу:

- Конечно! Всё я! Не освободил, не сделал, не спас, не написал. А с тебя какой спрос? С тебя спросу нет! Ты погиб в девяносто шестом. И на этом всё! 

Я вижу, как лицо его мгновенно каменеет. Каменеет так страшно, что на глазах превращается в высеченный на могильном угольном граните портрет. И я уже в ужасе ору:

- Неет! Серёга, брат, прости! Не уходи!!! Ты во всём прав! Ни хера я своею, подаренной жизнью, не смог толком распорядиться! Ничего толком не сделал. Просто прожил, бля, спустил годы в унитаз. Плыл по течению, как бревно…

Я закрываю лицо рукам, чувствуя едкую горечь под веками.

- Ну, ладно тебе! – слышу я знакомый голос. – Ты ещё зареви мне тут…

Я торопливо убираю ладони от лица. Сергей по-прежнему сидит напротив меня за изъеденным дождями бугристым столом парковой беседки. Он смотрит на меня долго – долго и в глазах его нет ни печали, ни обиды.  

- Я же не судить тебя пришёл. Меня просто отпустили. На побывку, так сказать. Вот о тебе и вспомнил. Интересно с тобой было, прикольно. Писатель! Вот и захотелось увидеть, поболтать…

Я с удивлением смотрю на него.

- Вот прямо ко мне?

Он кивает.

- Прямо к тебе. Не к кому больше. Про мать я тебе сказал. А брат через два года после меня от «палёнки» рядом со мной улёгся. И больше никого. Ни жены, ни детей. Тоже всё царевну ждал. И дождался! В голову…

…Серый погиб девятого августа. Его рота попала в засаду на площади за Координационным центром, к которому смогла пробиться сквозь все заслоны боевиков. Пробилась и пошла на выручку окружённой пехоте, и сама попала в засаду. Его БМП подожгли первым же выстрелом «граника». Серый с пулемётом прикрывал отход. Но сам выйти из мешка не смог. Его тело нашли только через неделю…

И на меня снова накатывает волна стыда.

- Ты прости меня, Серёга. Жизнь я действительно прожил, не пойми как... 

- Да хватит тебе! – обрывает он меня с раздражением. – Мне моралей Петровича по горло! Ещё ты тут будешь! Я не в сорок первом под Москвой лёг. А в центре Грозного. Того, который мы за два года в руины превратили почище сталинградских. И не за Родину, за Сталина, а за три миллиона рублей в месяц – за пятьсот долларов «контрактных». Потому, что ни работы, ни зарплаты в моём Иваново не было. Так, что не надо! Никто мне ничего не должен. И я никому! И покаяние твое мне не надо. Ты же не за меня, а за себя живёшь. Думаешь, кто-то другой правильно живёт? Ты же не первый, с кем свиделся. Кто бухает по чёрному, кто бомжует,  кто по тюрьмам пошёл. Такая вот теперь наша славная бешенная разведрота. Самые нормальные женились, детей завели и теперь льготами трясут, где надо и где не надо. Ветераны, блин... Петрович, вон один за всех молится, ну, так это Петрович…

Серый, проводит рукой по ёжику волос и пальцы его вдруг липко чернеют. Он поворачивает их к солнцу, и я вижу, что это алая кровь…

…Пуля снайпера попала Серёге в висок над правым ухом.

- Пора, - спокойно говорит он, - мне пора.

Легко встаёт. Я тяжело, медведем выбираюсь за ним из-за стола. 

Он с усмешкой смотрит на меня.

- Да, пятьдесят не тридцать…

- Это точно, – соглашаюсь я.

…В девяносто шестом нам обоим было по тридцать…

По заросшей мхом крыше беседки начинает глухо барабанить дождь, набирая силу и, превращаясь в сизую ливневую пелену.

Он коротко обнимает меня, и под выцветшей «афганкой» я чувствую крепкое, теплое тело. Потом он выходит под дождь, и струи тут же начинают жадно расчерчивать его белую «афганку» в серую косую линейку. Он делает пару шагов, потом неожиданно оборачивается:

- Знаешь, ты это. Про деньги в голову не бери! Я за мужиков наших воевал. За Иваново своё, чтобы эти туда не пришли… А деньги… Галыгина помнишь? Прапор наш. Ему мою зарплату отдали, чтобы матери отвёз. Так он ещё до Москвы её пропил. Деньги херня!

Ну, бывай, писатель! Увидимся! Только не спрашивай когда, я и сам не знаю…

Я слышу, как крупные капли дождя глухо стучат по его плечам и где-то далеко-далеко третьим петухом верещит будильник…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded