Шурыгин- Проханов: о "Трагедии централизма", о Путине, о "еврейском вопросе" и "клятве..."(окончание

Владислав ШУРЫГИН: А потом 1993 год подвёл под всем этим черту. Чем он стал для газеты? Чем он стал для вас лично? Почему вы не восстановили «День»? Ведь потом мы его отсудили, появилась возможность его заново издавать, но появилась «Завтра»…

Александр ПРОХАНОВ: «День» закрыт по существу без суда и следствия. Его закрыли ещё до объявления военного положения. Его закрыли обрушив на него всю мощь властного пресса. Его просто запретили типографиям под страхом разорения и закрытия печатать. А потом были страшные дни октября. Нам пришлось бежать из Москвы. Кругом шли аресты, по телевизору злорадствовали либералы: арестован Ампилов, арестован Константинов, арестован Макашов. Искали нас. И мы бежали из Москвы к Личутину в деревню. Мы уходили от пылающего Дома советов. Мы меняли автомобили, подъезжая к окружной дороге, бросили одну машину и пешком перебежали МКАД, там поймали другую машину. Потом сели на какую-то электричку и на нескольких электричках ехали до Рязани. В общем, добрались. Там прожили три или четыре дня у Личутина, скрываясь от погони, от этих чёрных камуфляжей. А потом, отсидев там самые чёрные дни террора, мы решили возвращаться в Москву, полагая, что после такого чудовищного преступления у людей есть огромная необходимость узнать правду о происшедшем. «День» был закрыт, разгромлен и осквернён. Помню, как Молчанов, этот одеколонный аристократ, «До и после полуночи» у него передача была, он всё изображал из себя лорда, а потом надев камуфляж грохотал своими бутсами в моём кабинете, демонстрируя на камеру повешенный специально над моим столом портрет Гитлера. Ну да бог ему судья…

Тогда мы решили издавать новую газету. Я собрал своих товарищей у мамы дома, потому что где ещё было можно собраться? В городе был военное положение, на любую группу сразу смотрели как на заговорщиков. Приехали все и я сказал: «Давайте мы сделаем выбор. Вы свободны, если вы хотите, любой из вас может встать и уйти. Время очень опасное, жестокое. Но кто хочет бороться дальше – давайте остаёмся, делаем новую газету». И все остались. Все остались и мы решили сделать новую газету. Газету мы решили назвать «Завтра», почти как «День». Потому что сегодня сгорело в пожаре, а завтра будет наше завтра! И мы назвали эту газету «Завтра». Но должно было пройти время, прежде чем новую газету зарегистрируют, а время-то не терпит, и мы нашли какие-то старые эти регистрационные удостоверения от других газет, которые не выходили «Время и мы», ещё какая-то газета, и мы под их «шапками» напечатали несколько практически нелегальных номеров. Первый номер мы напечатали, по-моему, по Белоруссии. Второй во Владимире. А вот первый номер газеты «Завтра» мы напечатали в Восточной Сибири, в Красноярске. Там наши друзья коммунисты, Олег Пащенко помогли нам сделать эту газету, потому что здесь никто не решился её печатать, все директора типографий струсили нас печатать. И мы напечатали её в Красноярске, а потом на поезде забив пачками газет два купе гнали через всю Россию в Москву. Здесь встречали ночью на перроне, разгружали и через распространителей пустили в Москву на переходах метро. Мы наполнили её фотографиями восстания. Всеми теми, которые тогда никто не печатал, которые были запрещены. Убитый ополченец, баррикадник, лежащий под красным знаменем, или бейтаровцы, которые стреляли из снайперских винтовок по людям, баррикады, схватки с ОМОНом. Танки бьющие по Дому Советов. Газету расхватали моментально! Это был наш триумф. Вот появилась такая газета «Завтра». Она отличалась ото «Дня» большей суровостью, осторожностью и аскетизмом. «День» имел огромные тиражи, что-то около 200 тысяч, его распространяли сети Союзпечати. И всё это было теперь для нас закрыто. Мы распространялись только благодаря нашим подвижникам-распространителям, этим настоящим героям борьбы, которые по переходам и электричкам распространяли «Завтра», получая по спинам дубинками, а иногда и по голове кистенём…

Владислав ШУРЫГИН: А как произошёл третий перелом газеты? Был первый перелом - отказ от Горбачёва, фактически бунт против того государства, был второй перелом от Советского Союза к Ельцинской России, новый уход, в ещё более радикальную оппозицию. Потом был бесконечно долгий ельцинский период, появление Путина. Был момент, когда началась вторая Чечня, и мы очень мощно поддержали тогда Путина, его риторику, надеясь на имперский ренессанс. Но потом наступило разочарование, когда Путин после чеченской войны снова увёл страну на либеральные рельсы. Мы ожидали от него реформ, но реформ не было, у власти была всё та же либеральная сволочь, которая до этого десять лет мордовала страну и газета опять стала оппозиционной. Резко оппозиционной. Но потом произошло нечто, после чего мы снова повернулись лицом к Путину. Какой-то перелом, за который нас многие до сих пор упрекают Что же тогда произошло?

Александр ПРОХАНОВ: Мы много лет были газетой духовной оппозиции, но к началу двухтысячных постепенно стало понятно, что Россия выдавила из себя либерализм, как спина кита, воткнутый в неё старый гарпун. Пришло понимание, что теперь это мы большинство, мы государство, а либералы оппозиция. Мы несём в себе генезис государства. Мы являемся носителем государственной идеи. Мы собрали вокруг себя настоящих государственников, а не тех, кто открыл ворота врагу и сейчас находится в шестёрках у супостата американского. И я принял решение переименовать газету духовной оппозиции в газету государства российского, хотя мы были ещё оппозицией по сути. Это тоже было эпатажно и нагло. Такое заявила на титуле не «Российская газета», а газета «Завтра» - радикальная оппозиционная газета. Но это был не просто эпатаж. Все наши бесконечные сражения с ельицинизмом и со всей этой либеральной армией были доказательством, что патриотическая идея жива. Великое русское государство живо! И первая, и вторая Чеченская война – это были симптомы того, что государство всё-таки существует. Даже первая страшная война чеченская говорила о том, что государство существует. Её мученики это подтвердили своими страданиями за него. Евгений Родионов, мученик первой Чеченской войны, и наша газета первая о нём рассказала, о Евгении Родионове. А потом постепенно, почти без симптомов, на уровне интуиции стал проявляться новый Путин. Он ещё был в старой коже. Казалось, на нём ещё была чешуя Березовского и Ельцина. Но под этой чешуёй стала просматриваться шерсть. Мне показалось, что я это углядел. Я стал осторожнее к нему относиться. Сдержаннее. А потом состоялось первое моё с ним свидание в Кремле, я увидел его глаза, увидел его лицо, увидел его манеру - вкрадчивую, манеру разведчика, который осуществляет вербовку. Мне была понятна его физиогномика, его тактика, это ни как не затронуло меня, но ряд вопросов, который я ему задал и ответы, который он дал, показали, что передо мной сидит совершенно другой человек. И я тогда написал первую свою пропутинскую реакцию, отчитываясь о своём походе в Кремль. И с тех пор, по мере того, как Путин начинал демонстрировать новые свои качества, по мере этого менялось отношение к нему газеты, которое кончилось тем, что мы стали его поддерживать как президента, как носителя новой государственной русской идеи.

Владислав ШУРЫГИН: Александр Андреевич, вы 25 лет во главе редакции. Что для вас сейчас газета, спустя эти 25 лет? Она же прожила с вами, фактически, как член вашей семьи.

Александр ПРОХАНОВ: Что для меня газета? Спроси у черепахи, что для неё панцирь, и тебе черепаха ответит: для меня панцирь – это газета «Завтра»!

Владислав ШУРЫГИН: Есть ещё один вопрос. Много лет наши противники, стараясь демонизировать «Завтра» вытаскивали на свет божий вонючий жупел антисемитизима. Это вообще любимый приём либералов, приклеить любому государственническому русскому движению клеймо антисемитов. Но много лет газета «Завтра» странным образом шла по этому очень острому клинку еврейского вопроса, не сваливаясь ни в одну из сторон. Для вас самого, что значит еврейский вопрос в России?

Александр ПРОХАНОВ: Еврейский вопрос в России тема действительно почти бесконечная. Роль еврейства в моём понимании такова – в разные периоды российской истории в какой-то момент проходила очень мощная консолидация еврейства, и еврейство из национального фактора превращалось в политический фактор. И этот политический фактор гвоздил по государству российскому. Так было в царской империи, когда в русскую революцию ворвалась пассионарная еврейская волна. Эта пассионарная еврейская волна русской революции придала свой определённый вектор, названия, символы. И возник этакий коктейль, но не только еврейского, там были и другие национальные векторы. Но чисто русский вектор, вся его энергия, они были смещены в направлении других идей и других смыслов. В данном случае еврейских смыслов. И мне казалось, я и сейчас думаю, что когда сюда пришла очень мощная еврейская волна левых революционеров, в этой волне очень было много сионистов. Сионистов, мечтавших о еврейском государстве. Тогда Герцель, Жаботинский, они ещё только мечтали о территории Израиля, но никаких предпосылок для этого не было. И тогда у носителей этой идеи возник проект этакой «красной Иудеи». Именно в это время были разгромлены все основы традиционной русской жизни, были уничтожены носители русскости, были уничтожены сословия, и создавалась новая Россия, без русскости. А потом пришёл Сталин и уничтожил «красную Иудею», начав на её месте строить совершено иную «красную Империю», где иудейство было уже не центром храма, а лишь одной из энергий питающих реактор этой империи и где русские стали главной сборкой этого атомного котла. Тех, кто не принял его проект, он просто уничтожил, но большую часть поставил на службу этому проекту. Многих вопреки их воле и мечте…

И после крушения Советского Союза при Ельцине ситуация повторилась. Еврейство снова из национального фактора превратилось в политический фактор, наступил новый еврейский ренессанс. В те годы евреи доминировали, страшно доминировали. Тогда они сами признавали, что контролируют 80% российских финансов и 60% российской собственности, они фактически установили здесь своё господство, почти весь истеблишмент 90-х это еврейский истеблишмент. Вся эта «семибанкирщина». И когда мы открыто об этом говорили, нас упрекали в антисемитизме. Но это была чушь и политическая манипуляция! Мы никогда не выступали против права евреев быть евреями и чувствовать себя в России такими же гражданами как и все остальные. Наш друг Изя Шамир, например, он один из самых очаровательных и близких газете людей, и мы никогда не задумывались над тем, что он еврей. Не мы, а именно эти еврейские олигархи, без смущения и совести грабившие страну, способствовали тому, что антисемитизм в России в 90-е годы стал серьёзным фактором российской общественной жизни. Но с приходом Путина ситуация изменилась. Им был нанесён мощный удар по этой новой «российской Иудее». Березовский, Гусинский, Смоленский, Невзлин, потом Ходорковский, а за ним и все остальные олигархи были жёстко отодвинуты от власти, ими занялась прокуратура и суды и они в ужасе бежали из страны – те, кто успел. Остальные перестали щеголять своими бриллиантами и яхтами и ушли на задний план. И сегодня в России антисемитизм существует лишь как маргинальное явление, но он не несёт в себе той резкой огненной силы, которой был в 90-е годы. И я считаю, что это, конечно, благо. Потому что мы Империя! И задача Империи объединить все народы во имя служения общей наднациональной идее. И всё, кто выступают против этого они наши противники. Будь то евреи, татары или даже русские. Например, русские националисты, которые выступают против империи, которые хотят её разрушить, демонтировать, сбросить с её палубы инородцев, освободиться от национальных окраин.

Но Иосиф Виссарионович Сталин, он же эту проблему снял. Он научил или сделал так, что все нации, все народы служили этой башне, имперской башне. Вот и теперь надо точно так же сделать.

Владислав ШУРЫГИН: Есть один государственный институт, который всегда заставлял вас хранить ему абсолютную верность, несмотря ни на что. Я говорю о русской армии. У нас были сложные, мучительные отношения с армией все эти годы. Нас долго сторонились, нас боялись подпускать к армии, в 1993 году армейские танки гвардейской кантемировской дивизии расстреляли нас в Доме Советов. Но мы никогда не бросили ни одного слова упрёка армии. Откуда такая абсолютная верность армии, русскому оружию?

Александр ПРОХАНОВ: Для меня одним из главных событий жизни, зарубкой на сердце стала гибель отца под Сталинградом в рождественскую ночь 1943 года. И этот долг перед отцом, который воевал и сложил голову за Родину, сформировал моё мировоззрение. Эта тема всегда существовала в моей жизни. Я был постоянно мобилизован этим ощущением – мой отец погиб в ночь перед Рождеством в 1943 году... Потому, я окончил авиационный институт, я занимался ракетами, поэтому, став писателем я стал странствовать по войнам – это же были войны, которые вело моё государство, даже те, которые проходили в Африке или Латинской Америке, или где-нибудь в Азии: «калашников» против «М-16». И я всё время шёл с моими полками. Это сформировало совершенно особое моё ощущение Родины и её врагов. За тем, в восьмидесятые, после этих походов и книг, я был допущен в те военные и военно-технологические круги, в ту среду, куда писателей не пускали. Я описал советскую ядерную триаду. Я поднимался в небо на стратегическом бомбардировщике. Я уходил под арктический лёд на атомной лодке. Я двигался по рязанским лесам на передвижном ракетном комплексе, я был в Семипалатинске на атомных испытаниях...

Владислав ШУРЫГИН: Но потом всё рухнуло. И Советская Армия не смогла спасти страну. Не выполнила главную задачу. Почему же вы её щадили?

Александр ПРОХАНОВ: Армия не могла спасти страну в одиночку. В перестройку были уничтожены все ценности, на которых держалось государство. И я именно об этом писал в «Трагедии централизма». Армия не могла спасти Союз, потому что армия сама была одной из трёх ключевых опор СССР, против которых и были направлены удары разрушителей. Напомню – идеология, партия, армия – вот они! И каждая была последовательно расшатана и демонтирована. А уже потом Союз достаточно было лишь немного подтолкнуть направленным взрывом ГКЧП, чтобы он рухнул.

Но, парадоксальным образом, именно армия, в конечном итоге и спасла страну! Ведь армия – это же не только мундиры, батальоны и ревущие моторы. Это, прежде всего, идеология! И главной идеологией нашей армии была идеология Победы. В перестройку и ельцинское безвременье были уничтожены все ценности, на которых держалось государство, кроме одной – Победы Советского Союза в Великой Отечественной войне! И эта победа была перенесена и через 1991 год, и через 1993 год в наше время. А победа – это всегда тема армии. Не конкретной армии, не конной, не танковой армия, не космической, а священной небесной армии России. Победа это святость наших героев – Талалихина, Космодемьянской, Матросова, Жукова, Рокоссовского. Это святость русского оружия. Я всегда чувствовал, что в русском оружии присутствует элемент святости, в русской армии присутствует элемент святости и все русские победы и поражения, они тоже наполнены святостью, святостью народной жизни.

Я не мог тогда это себе сформулировать, я это просто чувствовал. Но сегодня я уже могу чётко сформулировать, что для меня русская армия, русское оружие – это носители русской идеологии, носители русской неистребимости, носители русской святости, носители русской Победы, той которая была и грядущей. Вот такое моё отношение к армии.

Владислав ШУРЫГИН: И последний вопрос, Александр Андреевич, люди газеты, их за эти годы прошло очень много. Друзья газеты, авторы, сотрудники, кто-то приходил, кто-то уходил, кто-то помогал, кто-то предавал. Чем для вас был ваш коллектив? Вы ведь, так или иначе, были вождём наших судеб, потому что это была газета риска, газета перелома, газета, борьбы, ради которой многим из тех, кто в неё пришёл, приходилось отказываться от привычной траектории жизни. От карьеры – ну какая карьера у оппозиционного журналиста? От достатка – оппозиционная газета никогда не жировала. Рисковать свободой, а часто и жизнью. На вас дважды покушались, подло били в затылок, и не только вас. Что для вас ваши люди?

Александр ПРОХАНОВ: Знаешь, самое главное то, что весь коллектив, который был призван под знамёна «Дня», он, ведь, сохранился и по сей день, кроме тех, кто ушёл в мир иной. Он сохранился, и это означает, что изначально выбор был сделан правильно. Я выбирал людей не тех, кто стремился, скажем, к заработку или стремился к успеху. Я выбирал идеологических витязей, рыцарей, людей особых – негромких, но выполненных из титана, и всеми нами правила идеология, идея. Мы были люди идеи. Я много лет наблюдаю за тем, как одна за другой распадались и распадаются другие издания, как часто превращаются в свою противоположность, а иногда и по нескольку раз. Мы же, проходя через эти сверхплотные слои, сгорая, мы сберегли свой сердечник. Это главное! Ну и конечно, ты прав, была ещё среда газеты. Здесь было удивительное собрание самых разных ярчайших людей эпохи. Мы ведь ещё застали ту пору, когда среди нас жили такие столпы русского сознания, русской идеологии, как Николай Тряпкин божественный, бесподобный, Татьяна Глушкова - восхитительная поэтесса, Юрий Кузнецов такой мрачный и такой абсолютно эллинский человек, гениальный Вадим Кожинов. Они все перешли в мир иной. Альберт Михайлович Макашов, который был тогда кумиром той газеты, генерал Титов Михаил Георгиевич, чью Красную звезду мы всё время носим на знамени нашей газеты, яростный, пылкий, блестящий Игорь Шафаревич. Из нашей газеты вышел Эдуард Лимонов со своей «Лимонкой». И список этот огромен, всех не перечислишь. Ведь есть такое понятие «люди длинной воли» или «герои длинной воли». Вот этот костяк, о котором я говорил, это всё герои длинной воли.

Владислав ШУРЫГИН: Александр Андреевич, и всё-таки, газета «Завтра» - это газета одного человека? Это газета прошлого или всё-таки вы видите и будущее?

Александр ПРОХАНОВ: Нет, это газета направления духовного. Это газета целой эпохи и страны. Мне кажется, что газета «Завтра», как бы ни сложились обстоятельства, со мной, например, или с финансированием её, мне кажется, это такое намоленное место, что сюда, как к алтарю, всегда будут сходиться патриоты государственники. И она, мне так кажется, будет существовать так же, как в других странах существует газеты, чья жизнь исчисляется веками. Вот таково моё желание! Ты спрашиваешь, газета «Завтра» - это газета одного человека? Если ты имеешь в виду меня, то сам мне ответь на вопрос, я управляю газетой «Завтра» или газета «Завтра» управляет мной, всеми нами? Попробуй ты ответить на этот вопрос.

Владислав ШУРЫГИН: Для самого это загадка. Я думаю, что газета «Завтра», она всех нас пронизала и накрепко связала какими-то сверхпрочными светящимися нитями, световодами что ли. «Завтра» всегда была для меня этаким сверхсенситивным транзистором, позволявшим прослушивать весь мир. Она позволяла дотянуться до любой его точки и создавать картины этого мира во всех его срезах. Я двадцать пять лет рядом с вами, но у меня никогда не было чувства, что я служу лично вам, как главному редактору, но всегда было ощущение служения рядом с вами чему-то высокому. И оценивая вас, как своего редактора и как самого близкого друга, я могу сказать, что конечно встреча с вами это был выбор судьбы. Я пришёл к вам совсем молодым. Мне было тогда 28 лет. Сегодня мне пятьдесят два. Поэтому для меня вы и «Завтра» это уже моя судьба. И я счастлив, что мне она выпала…

Александр ПРОХАНОВ: Я думаю, что газета «Завтра» для многих из нас, ты прав, была такой пуповиной, которая связывала нас с очень высокими мирами и она, конечно, требовала от нас многих усилий. Мы жили в унисон с эпохой. Мы ошибались. Мы уставали. Но потом через эту пуповину в нас опять вливалась эта фаворская энергия, фаворская красота и она делала нас счастливыми. Действительно, ощущение счастья – это самое точное слово. Особый катарсис, когда твоё сердце бьётся в унисон с этими вибрациями и ритмами эпохи.