Влад Шурыгин (shurigin) wrote,
Влад Шурыгин
shurigin

День Победы, как он был от нас далёк...

66,47 КБ



Полный текст моей беседы 2006 года с ветераном Великой Отечественной войны генерал-лейтенантом Михаилом Георгиевичем Титовым.


- Расскажите о своем фронтовом пути: где начали и кем, как закончили?


- Фронтовой путь мой начался в начале июля 41 года. До этого я был в военном училище в Куйбышеве. Нас досрочно выпустили, и буквально в течение недели мы оказались на фронте. Начал я командиром стрелкового взвода пятой краснознаменной стрелковой дивизии имени чехословацкого пролетариата. Это дивизия входила в сороковом году в Прибалтику. Когда попал в дивизию, она уже отходила из Прибалтики. При чем были уже значительные потери, особенно в технике. Перед войной дивизия была очень хорошо укомплектована самой современной техникой. Когда она в Прибалтику входила ее укомплектовали до последней единицы. В ней было много артиллерии - целых два артиллерийских полка, но к сожалению уже к июлю почти ничего не осталось. По существу уже в первых боях дивизия потеряла очень много техники, в том числе и артиллерию. А случилось это потому, что перед войной все были буквально заморочены идеей, что нельзя немцам дать предлога для нападения на страну. Это привело к тому, что дивизия так и не была приведена в боевую готовность и сосредоточена. Она оказалась разорванной: один полк был на границе, артиллерийские полки были на полигоне, проводили там стрельбы, стрелковые полки тоже были кто на учебных полях, кто в гарнизонах. Если бы дивизия хотя бы за сутки была приведена в полную боевую готовность и вышла на определенные по плану позиции, то таких бы потерь безусловно не было. Ведь, повторюсь, дивизия была очень хорошо подготовлена. Об этом же свидетельствует и тот факт, что она отступала с боями почти 700 километров, но так и не была разгромлена, уничтожена как боевая единица и потом ещё участвовала в обороне Москвы, в контрнаступлении под Москвой и вообще прошла до конца войны.



Но вот такая обстановка была перед войной, когда было строжайше запрещено приводить войска в боевую готовность, дабы не спровоцировать немцев. Отчасти внезапность действительно была. Когда говорят, что война началась внезапно – это неправда. О начале войны знало руководство. Руководству разведка докладывала, и все это было ясно. С точки зрения тактической внезапности, то да, она была. Но мы ее сами по существу искусственно создали. Мы могли бы не допустить этой тактической внезапности, и потери бы наши были значительно меньше. А вот так, вот эта политика того, что нельзя давать повода немцам для нападения, это была ошибочная политика, потому что немцы все равно, и разведка наша докладывала, что все равно войну они готовили. И они сосредоточили войска, и это тоже знали. Они бы все равно начали войну. Другой вопрос скажем на месяц раньше или на месяц позже, но это уж не мы решали. Это сами немцы все решали. И нам бы нужно конечно быть готовыми к этому. Надо было развернуть войска несмотря ни на что на границе хотя бы за сутки, за двое. Тогда бы не произошло то, что произошло в 41 году, в начале 41 года.
Я прошел путь в пятой дивизии с командира стрелкового взвода до заместителя командира полка, и даже ВРИО командира полка. Если бы я не был тяжело ранен, то я, наверное, был бы утвержден в должности командира полка.
Когда я прибыл в дивизию, она воевала в составе Северо-западного фронта. И с ней я отходил через псковскую область в район Осташкова, это у озера Селигер. Вот мы там закрепились и целый там месяц и даже больше оборонялись в этом районе. Немцы здесь так и не смогли прорвать наш фронт. Осташков мы не отдали. Потом, когда немцы прорвали в сентябре фронт, дивизия была срочно переброшена под Калинин. Практически фронта тогда перед нами уже не было. Немцы развалили Западный фронт которым командовал Конев и выходили уже к Калинину (теперь Тверь). И нашу дивизию перебросили, из района Осташкова прямо в город. Но мы, к сожалению, не смогли дивизию сосредоточить полностью. Дороги были забиты, немцы сильно бомбили и мы только 2 полка успели железнодорожным транспортом перебросить в Калинин. 12 октября полк разгрузился, а уже в ночь с 12 на 13 октября начал бои за Калинин. Вот там я уже командовал тогда ротой. Только ротой она называлась, а в реальности было в ней чуть больше 40 человек. Потому что потери в уличных боях были такие, что из всего полка собирали один боевой батальон.
Я прикрывал одну из улиц в Калинине, а соседнюю улицу держал лейтенант Петров. Вроде с виду хороший парень был, при чем он с самой границы с нами шел. Но когда мы оставили Калинин и отошли к югу от Калинина, прикрыв направление на Москву, этот Петров перебежал к немцам, и немцы давали ему радио: « Перед вами выступит лейтенант Петров, который понял бессмысленность сопротивления». Потом мы его назначили комендантом города Калинина, берите пример с него». Такая сволочь была!
Бои за город шли очень тяжёлые. Потери с обоих сторон были огромные. Немцы иногда по три раза за день атаковали. Однажды, помню, сорок трупов насчитал перед нашей позицией. Они к Москве рвались. Но из города они нас так и не смогли выбить. Только когда они обошли город, что бы не попасть в окружение, приказ пришёл оставить город и занять позиции южнее его, прикрыв направление на Москву.

105,89 КБ


В 42 я был тяжело ранен. После госпиталя пытался вернуться в свой полк, но попасть в него не смог. Пока восстанавливался, выздоравливал, дивизию уже перебросили на другой фронт. Я был ограниченно годен тогда – так на комиссии определили. И мне положено было уже занимать должность в тылу. Я отказался и написал рапорт с просьбой отправить меня в свою дивизию. Московский округ долго не хотел меня отпускать, но потом смог убедить и меня отправили вслед за моей дивизией на Воронежский фронт. Но, к сожалению, в свою дивизию я так и не добрался, потому что когда прибыл в штаб Воронежского фронта дивизия была уже в Юго-Западный передана. А сменить фронт было уже просто не реально. Я конечно попросился, но мне сказали: «Нет! Нам самим нужны опытные командиры!».
Дивизия же моя закончила войну на Западном направлении, севернее Берлина. К этому времени она уже была 44 гвардейской. После боев на Ржевском направлении дивизия получила звание Гвардейской 44.


- Скажите, а как это проходило на практике сливание подразделений? Куда уходили освободившиеся офицеры, собирали ли тыловиков в стрелковые роты? До какого максимально уровня могли сливать подразделения и части?

- Службы и специальные подразделения, такие как связь, артиллерийские, химиков их обычно не трогали. Они оставались в обычном своём виде, а вот стрелковые батальоны сливали. Если, скажем, в полку по штату 2 тысячи штыков положено из них в стрелковых батальонах примерно 1200 бойцов, а после боёв в полку оставалось всего 800 человек из них в стрелковых батальонах 400 человек, то такие батальоны сливали в один батальон. Из командиров делали сборную, скажем. Брали лучших, у которых там больше личного состава оставалось, кто лучше воевал и из них собирали этот батальон. Командирами назначали обычно тех у кого больше лично состава оставалось. Если в роте, к примеру, оставалось там 40 человек, то в неё сводили остатки ещё двух – трёх рот. Но «костяк» оставался за теми у кого больше.
Могли собирать туда и тыловиков, но на это шли не особо. Солдаты они, как ни крути, слабые. Подготовка у них не та. Положить их легко, а толку мало. Лучше пусть на своём месте работают – толку больше будет. Да и они сами это понимали. В такие периоды работали как звери. Может быть, боялись, что на передки отправят. А может быть, понимали…
Так вот, в этот батальон передавали весь личный состав, а освободившиеся штабы батальонов выводили, потому что берегли офицерский состав. Выводили в распоряжение полка. Командир полка командовал этими штабами. И когда приходило пополнение, тогда заново развёртывали батальоны. Причём, не выходя из боевого соприкосновения.
Иногда мы месяцами стояли в обороне и потихоньку укомплектовывались, пополнение шло, развертывали сначала второй батальон, потом третий батальон и глядишь через три- четыре месяца в полку уже было 1600 человек. А, дивизия до 7 тысяч доукомплектовалась.
До какого уровня сливали? Максимально – до батальона. Полки всегда оставались. А в них, хоть батальон, но обязательно был. Другое дело, сколько в нём батальонов и насколько они укомплектованы.


76,51 КБ


- Расскажите как было с питанием? Как кормили?

- Тут дело не простое было даже с питанием. Где сложнее на фронте было, туда давали больше. В обороне три раза, как правило. В долгой обороне это ведь считай жить уже почти в нормальных условиях. В окопах обустроились как у себя в квартирах.
Нормально питались, на передовую приносили горячее в термосах. В тылу – полевые кухни. Но, конечно, не всегда хорошо питались. Вот, допустим, зима 41 на 42 год была очень тяжелая, склады были разбиты армейские, как нам говорили. Поставки на фронт запаздывали, потому что войска нужно было направлять, и бомбежки были, уничтожение эшелонов было. Поэтому питание было очень не важное. Я помню, нам давали гречневой крупы грамм 150, жира немного, хлеба 500 или 600 грамм, чай, вода. Особенно тяжело было с мясом с другими питательными продуктами. Но тогда было много лошадей в армии, потому что вся артиллерия была полковая, дивизионная на конной тяге. Но забивать лошадей на мясо запрещалось категорически. За это можно было под трибунал легко угодить. Но наш солдат он же всегда найдёт выход. И как иногда делали, когда совсем плохо с питанием было. Уводили лошадь вроде по делу, по необходимости, и подводили близко к передовой. Немцы конечно стреляли и убивали лошадь. Потом мы её закапывали в снег, разрезали, и это мясо потом варили. И никто не мог нас осудить. Не мы же лошадь застрелили. Но уже с весны 42 года, значительно улучшилось питание. На завтрак давали каши всякие. А вот на обед было и первое, суп там, и каша с мясом или салом, чай, хлеб.

- Скажите, а ленд-лиз вообще помогал? Чувствовался он на фронте? И с какого времени он стал чувствоваться?

- Что по Ленд-Лизу нам давали? В сорок первом вообще ничего не было. С сорок второго года колбасу в банках. Неплохая колбаса была. Это уже 42 год был, вторая его половина. По крайней мере, на нашем участке фронта.
Ленд-Лиз больше помог на первом этапе войны. Когда почти вся промышленность была либо захвачена, либо – перемещалась за Урал. Тогда все эти поставки были очень важны. Но их было в 41-ом минимум. Почти ничего. А потом когда мы развернули свою промышленность и она начала на полную мощность давать технику и вооружение, тогда Ленд-Лиз уже конечно ещё меньше стал значить. Тем более, что техника и оружие американское, особенно танки уступали нашим. Сказать, что они предопределили победу нашу. Это неправда. Но и говорить, что Ленд-Лиз не помог, конечно, тоже не справедливо. Я скажу то, что бросалось тогда в глаза – главная помощь – транспорт. Студебекеры, виллисы, другие. Они сделали нашу армию моторизованной. Эти машины помогали нам очень здорово, с точки зрения подвоза боеприпасов и продовольствия и т. д. Особенно в распутицу осени 42 - весны 43 года. А остальное в глаза не бросалось. Стрелковое оружие было своё, пушки – свои. Боеприпасы, еда – своя.

- Скажите, какие были отношения между командным составом и комиссарами? Как вообще чувствовался институт комиссаров? Как к ним относились солдаты?

- Я вам скажу так, в целом отношения были нормальными. Но на первом этапе комиссары были на одном уровне с командиром, за все отвечали, и не редко бывало, когда возникали конфликты из-за того или иного решения. Понятно, что тогда чаще всего выбирали между плохим и ещё более плохим. И каждый из них – командир и комиссар отвечал за происходящее по своей линии. Вот и ругались. Особенно, когда надо было принимать решения на отход или отступление. Но они же, комиссары, во многом обеспечивали и стойкость частей. Особенно в первые месяцы, когда много неразберихи было и отступление. Тогда призыв «коммунисты – вперёд!» это не голый лозунг был. С членов партии спрос был совершенно другой. Поэтому если и были когда-нибудь какие-то там недоразумения, это было на первом этапе.
А потом, когда, институт комиссаров упразднили и вместо них ввели должность замполитов, политработники стали заместителями командиров частей, соединений, военных советов, тогда уже оно более менее определилось кто, чем и когда должен заниматься. Помню, у меня в полку комиссар был, я вспоминаю его, хотя и не помню фамилию. Это был порядочный человек, и у них с командиром полка были очень хорошие отношения. Поэтому сказать что, какие-то там трения были, то это единицы. А в целом каждый занимался своим делом.
Очень часто было, что комиссар, а потом замполит был и пообразованнее командира и опытнее в человеческом плане. Дело в том, что в самом начале войны в армию влилось очень много политработников из числа партийных работников, а это люди были уже с высшим образованием гражданским. Это управленцы районного, городского масштаба. Они часто были интеллектуально выше тех командиров, которые у них были. Но это почти никогда не вызывало конфликтов. Наоборот – получить такого опытного замполита было здорово. Тогда очень хорошо понимали важность работы и воспитания солдата. Тем более, что в начале войны мы понесли очень большие потери в командном составе. И на руководящие посты выдвигалась уже молодежь. Мне было 21 год, а я уже принял полк. Командир полка убыл в госпиталь. Я принял полк будучи капитаном, совсем мальчишкой по существу. Я только девять месяцев как окончил училище. Так, что хорошие комиссары только дополняли командиров. Солдаты к комиссарам относились чаще всего с большим уважением. Они в них видели людей партии. Часто у них искали справедливости, с бедами шли. Комиссар к солдату был ближе чем командир.

- А сколько было в полку штыков, когда вы его приняли?

- Около 1200.

- В обороне какой ширины полку давалась полоса обороны?

- На полк специального норматива не было. На дивизию 20 км приходилось. А уже сам командир дивизии планировал как строить оборону - 2 полка впереди, один сзади или как-то один растягивал, а где-то резерв создавал. Все зависело от обстановки, условий, сил противника. Здесь за устав не цеплялись. Мало ли, что кто-то написал в уставе, что должно быть столько-то и столько-то километров. Это в идеале, но на войне так не бывает. Устав есть устав, а война есть война. На войне ты уже смотришь не только какой противник, но и кто там командиры, как он командует.
На войне командиры более свободные. Я это знаю еще по полку, по принятию решений знаю. Тебя там могут снять только за то, что ты не выполнил задачу, а не за то, что ты вправо или влево сдвинулся. Командир дивизии, он настолько самостоятельным был, что это даже сложно представить сегодня. Он был почти бог для своих 20 километров. Ты ещё попробуй до него доберись! Особенно, когда бои в окружении вели или бои тяжёлые шли. Тут главное одно – держишь позиции, не отступил – молодец! А как, какими силами, за счёт чего – одному тебе ведомо. Поэтому был очень большой простор для всякого рода задумок, инициативы. Помню, когда кончилась война, и я попал в академию Фрунзе учиться и когда преподаватели уже здесь в академии иногда рассказывали нам о тех или иных тактических приёмах, я иногда думал: «Смотри, а я это уже делал!». Делал там, на войне, на фронте сам, без всякой академии.

- Можете ли припомнить ситуации на войне, когда приходилось принимать нестандартные решения?

- Были и нестандартные решения. Я вспоминаю, во время Ржевской операции было наступление, я был заместителем командира полка. И полк вроде продвигался успешно, вроде все нормально. А у меня был небольшой резерв под руками на всякий случай. Пулемётный взвод. Я пришел в свой фланговый батальон с этим резервом. И в это время вдруг началась немецкая контратака. Они ударили во фланг соседям. Я смотрю, командир батальона соседнего полка обезумевший бежит, за ним весь батальон – человек 100. Бегут. Ничего не соображают. Я попытался привести этого комбата в чувство, приказал ему остановить батальон, но он только орал: «Я тебя шлёпну!». Вырывался, размахивал пистолетом. Такой уже чокнутый был. И вот какое решение принимать? Я имел полное право выставить 8 своих пулемётов и этот батальон бегущий расстрелять. И был бы прав, но я принял решение пропустить эту бегущую толпу через наши боевые порядки. Всё равно их сходу в себя не приведёшь – только время потеряешь и демаскируешь себя. И мы их пропустили, а как немцы появились, так мы их так восемью пулемётами причесали, что их как корова языком слизала. Рассеяли мы их и восстановили позиции. А потом оказалось, что против этого побежавшего батальона была лишь небольшая группа немцев. Просто они зашли с тыла, и началась паника. Ну, потом его судили. В штрафбат отправили.

- Как боролись против миномётных расчётов, против пулемётов и снайперов? Какими средствами их подавляли?


34,78 КБ

- Минометы и пулеметы, как правило, подавлялись артиллерийским огнем. А что касается снайперов то здесь уже чем придётся. И пулемётами, и миномётами и контр-снайперами. Снайпера, же они самостоятельно вели боевые действия. Они выбирали позицию, обычно впереди своих траншей, на нейтралке с которой легче всего поражать противника было, и там находились и дежурили, охотились за целью. Снайпера тоже были разные и опытные и неопытные. Снайпер это не тот, кто умеет хорошо стрелять. На войне снайпер это тот, кто умеет хорошо замаскироваться, который не позволяет противнику обнаружить себя. А если его обнаружили после первого выстрела, то конец ему, потому что за снайперами охотились. Очень эффективно их подавляли огнем миномета или пулеметным огнем. Две-три мины – и нет снайпера, или пару длинных очередей – пули нащупают. Так и мы делали, и немцы.

- А снайпера когда вообще появились? Снайперское движение с самого начала было?

- Оно то было, но дело в том, что снайпера больше применялись в обороне, вернее лучше всего выполняли свою роль в обороне. Тогда у нас их было ни один, и ни два, а десятки. Мы готовили их заранее в школах специальных и даже в частях готовили снайперов. У нас о снайперах пишут очень много, особенно про их действия на Ленинградском фронте, в Сталинграде. Но, если вы обратили внимание, то снайпера лучше всего себя показали там, где оборона была. Вот Ленинград стоял в обороне, и там у них шло постоянное наращивание количества снайперов. В Сталинграде, в Севастополе. Потому что они были одним из средств активного ведения боевых действий уже в обороне. В обычных же условиях, когда войска наступали в 43-ем, 44-ом годах, они уже той роли не играли.


- Насколько чувствовалась на войне авиация своя и чужая?

- На первых порах немецкая авиация давила нас очень сильно. Весь июль—август 41-го пока мы отходили нас очень сильно бомбили. Своей авиации я почти не помню тогда. Нас почти не прикрывали. Очень мало у нас было авиации, а немецкая авиация была очень сильная.
Особенно конечно нам доставалось от бомбардировочной авиации, и штурмовиков. Очень сильно нас бомбили в ходе Ржевской операции летом 42-го. Мы тогда наступали буквально каждый день. И не понимали, почему мы каждый день наступаем. Уже в полках почти ничего не остается, а мы каждый день артподготовку проводим, и вперёд в атаку. Только после войны я узнал, что оказывается, задача тогда была в том, чтобы не допустить снятие отсюда и оправки под Сталинград немецких дивизий.
Это был август 42 года. Вообще Ржевская операция отличается от других, огромными потерями. До сих пор, в районе Ржева каждый год ребята в летний период собирают останки наших солдат. Я вот являюсь почетным гражданином города Зубцова, который в районе Ржева. Там 16 км от Ржева такой город, который я будучи уже в роли заместителя командира 142 –го стрелкового полка, освобождал этот город. Огромные потери были. И мы тогда не понимали зачем мы бьёмся об эту стену…
Так вот, что немцы что делали? В восемь часов утра прилетало десятка два бомбардировщиков и начинали всё смешивать с землёй. Немцы буквально прижимали нас к земле и заставляли зарываться в землю. И причем, так почти в течение почти всего дня. Наша артподготовка, атака, бомбёжка. Но немцы пунктуальный народ, они где-то с часа до двух делали перерыв, если мне память не изменяет. Обедали. Ну и мы в это время тоже обедали. Они, значит, не бомбили, а мы в это время, значит, пополняли материальные ресурсы.


74,43 КБ

Своих самолётов тогда почти не видели. Я помню командира эскадрильи там же под Ржевом. Сидела у нас в тылу наша эскадрилья, а ребята были летчики одна молодёжь. Они были очень неопытные, только закончили ускоренные курсы. Летать они могли, а воевать пока еще не очень. Опыта не было никакого. И иногда приходилось наблюдать такие картины, когда два «мессера» атакуют нашу шестерку а то и восьмерку. Смотришь, одного сбили нашего, другого, третьего, а остальные в рассыпную и ушли потом по сторонам. Это уже в сорок втором. А дальше сорок третий. Здесь уже авиацию мы свою увидели. Стали штурмовики наши появляться. Немцы очень их боялись. Те над самыми головами ходили, смешивали всё с землёй, и сбить их очень трудно было. Бывало немцы по ним из всего что только есть палят, а смотришь обратно все возвращаются без потерь. Истребители стали нас лучше прикрывать. Немцев стало меньше. А уж о 44-м не говорю и 45-ом. Другая картина совершенно, потому что мы уже превосходили и численно и не уступали по качеству. Почти постоянно над нами барражировали наши истребители. Немцы изредка появлялись, но их очень быстро сбивали. Не те уже у них пилоты были…


- Вам приходилось в 44 - 45-ом попадать под немецкие бомбежки, или это было уже мало?

- Ну, в 44-м году я после тяжелого ранения уже служил в штабе армии. Нас почти не бомбили Да и полки тогда уже бомбили очень эпизодически.


- Сколько приходилось на передовой находиться? Были ли нормы пребывания на передовой у наших? В каких случаях дивизию отправляли в тыл на пополнение?


- Каких-то чётких сроков в этом деле не было. Нашу дивизию, после того как она начала войну только в сентябре 42-го первый раз отправили на переформирование. Это больше чем через год. И всё это время она была на передовой, но пополнялась постоянно. Дивизия, она ведь не все время была в наступлении или в обороне. Постоянное чередование было. В зависимости от планов. Планируется, к примеру, на этом участке наступление и здесь же обороняющиеся дивизии начинают ускоренно пополняться личным составом, техникой, и вооружением. Вот перед Курской битвой я помню, дивизии были в 3-4 тысячи штыков, и за три – четыре месяца были пополнены до 7-8 тысячного состава обязательно, а на главных направлениях даже да 8-9 тысячного. Потому, что боёв больших не было. И мы и немцы стояли в обороне, пополнялись.

- Как шло обучение в этом случае? Вот, скажем, дивизия ведет оборону. Было ли какое-нибудь обучение?

- Когда в обороне стояли, да, мы, конечно, проходили подготовку. Обычно как это проводилось. Во-первых, если мы в обороне готовились к наступлению, то вели тщательную разведку противника, потому что наша задача была все огневые точки выявить, артиллерийские позиции, численность личного состава, какие соединения части, захватывать этих «языков», так называемых.
Постоянная работа была, обучали войска. Приходило пополнение в части. Сначала их обучали в ротах. Владением оружием, приёмам стрельбы, особенностям обороны, окапыванию, очень много работали на местности. Заставляли часами наблюдать – запоминать местность, запоминать где у немцев что.
Потом была целевая учёба. Например, для борьбы с танками применялись бутылки с зажигательной смесью, для изучения приёмов борьбы мы отводили в тыл подразделения – обычно роту она там обучалась метанию этих вот бутылок по целям. Делали обкатку танками. По существу, в обороне это та же военная жизнь, учёба, служба, только кроме этого ты не только должен не допустить активных действий противника, и должен все время обучать солдат, обучать офицеров.
А когда мне уже в штабе армии пришлось работать, так там после любой операции – проходил полный разбор операции, какие недостатки, что нужно было делать, а что на самом деле произошло, какие кто допустил ошибки. И было очень строго, никаких поблажек не делали. Сейчас говорят, что, мол, пёрли на рожон, людей не берегли. Это ерунда! 41-й год нас быстро научил, что переть можешь сколько угодно, а толку – ноль. Пулемётам всё равно- что траву стричь, что головы. А уж к 43-му очень придирчиво подходили к потерям. Всегда разбирались где, что и почему. Так и учились.
Вот ведь одна интересная деталь. Часто сравнивают уровень подготовки нашего командного состава и немецкого. Конечно, на начальном этапе войны уровень подготовки немцев был чрезвычайно высок и на голову превосходил наш. Но обратите внимание на одну деталь - у немцев дивизиями командовали 50-60десятилетние командиры. Многие со времен еще первой мировой войны. Манштейну в 43 уже под 60 было. А у нас сплошь и рядом молодёжь. Я в 21 год полк принял. У нас редкий командир полка был старше 35 лет. Мы были менее опытными с точки зрения военной, но быстрее научились воевать. А немецкие командиры люди были пожилые и потому уже не очень гибкие, осторожные. И особенно это стало сказываться к 43-му году. После поражений под Москвой и Сталинградом они стали бояться ошибиться, поэтому действовали всё шаблоннее, предсказуемее. А у нас наоборот – шёл рост мастерства, гибкости, мышления. У нас молодежь выиграла войну.
И учились мы на войне. И войска учили. Без учёбы ничего бы не было. Например, уже в 43-м если готовились к наступлению, то при подготовке операции наступательной, учили штурмовать огневые точки: доты, дзоты. Обязательно учили, при чем очень тщательно готовились. На каждом направлении, если обнаруживали дзот, то строили такой же в тылу и обучали, как его брать, как его подавить, уничтожить. Иначе как? В 41 году, конечно, не очень приходилось обучать, потому что все время отходили, вели бои. А потом контрнаступление под Москвой, оно во многом за счет подошедших с тыла соединения частей было. Те обученные были. А потом уже учились постоянно.


- А разведчиков кто обучал?

- Ну, кто разведчиков обучал? Вот в полку была рота разведки, в ней и обучали. Вот приходит офицер, скажем, после госпиталя, и если он разведчик, мы его сразу отправляли в разведку. А там в роте свои курсы. Обучались преодолевать заграждения, снимать часовых, захватывать языков. Делали себе своё учебное поле небольшое. На нём и учились. Перед каждым выходом специально занимались, отрабатывали все элементы выхода. А уже в середине 43-го появились даже курсы по обмену опытом в масштабе фронта.

- А была ли попытка переправы через канал имени Москвы?

- Я не был в этой армии, но я знаю, что в районе Дмитрова была попытка переправы через канал имени Москвы, была. Но как это было мне трудно сказать. Меня там не было. Немцы переправлялись…


- Немцы обычно наступали вдоль дорог. А как мы отступали – то же вдоль дорог или по-разному?

- Конечно по разному. Отступать вдоль дорог удобнее конечно, но только если сохраняется линия фронта. Но если немцы вас уже обошли и вы в «котле», то куда вдоль дорог выйдешь? На немецкие позиции? Прямиком под пушки и пулемёты! Поэтому при окружениях особенно на северо-западе, где были большие огромные лесные массивы чаще отступали лесными массивами, потому что немцы наступали в основном вдоль дорог, придерживаясь дорог. А мы там где по глуше, по непроходимее. Я вот помню, в 41 году отходили, отходили в районе Малготицы, это Калининская область, такой городок там. Немцы нас прижали, к болоту и оставили до утра, мол куда они денутся – утром добьём. Так мы всю ночь гать делали, чтобы не бросить артиллерию. И через это болото к утру вывели части и всю оставшуюся технику.

- В каких масштабах применялось трофейное оружие нашими войсками? Изымалось ли оно, если было у солдат? Если изымалось то кем?

- Трофейное оружие никто особо не использовал. Ни мы ни немцы. По крайней мере, на нашем фронте. У офицеров могли быть трофейные пистолеты. У меня был «парабеллум». Но это так – для форсу. В начале войны были у некоторых солдат автоматы немецкие. Да, использовались автоматы, потому что наших автоматов в 41-ом было очень мало. У нас были только карабины, винтовки. Но и это было очень не долго. Главная проблема любого трофейного оружия это ведь боеприпасы. Где их брать если фронт стоит на месте. Только в наступлении, и то если противник бежит. Поэтому трофейное оружие почти не использовалось. Мог взвод в атаке захватить пулемёт целый, развернуть его против немцев, но как только патроны к нему кончались, его просто выводили из строя и бросали. Какой толк его таскать, если патронов к нему всё равно нет.
А что касается артиллерии, так для того, чтобы использовать артиллерию, нужны боеприпасы. А немцы, если они оставили пушку, боеприпасы они не оставляли, да и то, если они оставляли пушку, они обязательно, если была такая возможность, взрывали ее. Специально трофейное оружие никто не изымал. Его просто не брали.
Вот машины трофейные, обязательно использовали. А оружие без боеприпасов бессмысленно, чего же его использовать?

- А немцев с нашим оружием не видели?

- Я лично не видел...



Далее ещё две части воспоминаний.
Tags: История
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments