БОГ ВОЙНЫ ИВАНОВ
*
От всей души камраду Алексею - ака alconost, которому всё снятся пушки... ;-))
… До темна еще долго. И потому артиллеристы убивали время, расписывая “пульку”. Затертые до “камуфляжности” карты то и дело укладывались в затейливый математический “префовый” узор. Множились цифирки в “пульке”. Расписывал ее высокий плотный светловолосый майор. Остро отточенный карандаш аккуратно прижимался к бумаге, оставляя ровные каллиграфические цифры, и по всему чувствовалось, что майор, карандаш, цифры и бумага давно уже находятся в близких, можно сказать, “интимных” отношениях.
Неподалеку от палатки из глинистых капониров торчали столбы пушечных стволов, уставившихся куда-то в небо над цепью гор. Солнце, скатываясь из зенита, предвечерне мазало броню, стволы, глину, палатку и смуглые голые спины игроков багрянцем. От речки, что терялась в безразмерном каменистом русле, укатываясь к Пянджу, потянуло прохладой.
— Мужик заходит в сберкассу и просит девушку снять пару миллионов со счета, — “травил” анекдот сухой черноусый начштаба.
— Прикупить что-то хотите? — услужливо спрашивает кассир, отсчитывая деньги.
— Уже “прикупил”, — вздыхает мужик. — Двух тузов на “мизере”...
Игроки коротко хохотнули и опять углубились в карты.
— Семь вторых, — объявил “Энша”…
* * *
“Благословенное время дал Аллах людям — вечер. Время, когда уходит изнуряющий дневной зной, завершаются дела и, свершив намаз, правоверный может вспомнить об отдыхе, — думал он, прихлебывая из выщербленной по краям пиалы, зеленый душистый чай. Ветер с Пянджа приятно холодил сырой от пота ворот халата, щекотал грудь и бока. — Если бы ни эта война, я бы лежал сейчас на алом узорчатом ковре, том, который купил три года назад перед самой войной и слушал бы журчанье воды из прохладного арыка за стеной. Фатима готовила бы на ужин манты и нишалло (сладкий крем) и ее яркий, как бабочка, сарафан, порхающий по выложенному камнем двору, наводил бы на сладкие мысли о ночи…”
Тут он вздохнул и оборвал мечты. Отхлебнул чай. Действительность была очень далека от грез. Выщербленная по краям, растрескавшаяся чужая пиала, чужая затертая грубая подстилка под ним, чужой двор. И Фатима далеко отсюда, в лагере беженцев, в изматывающей душу тесноте, озлоблении и безвыходности. Только карабин СКС свой. Лак на прикладе и ложе облупился, и он покрыл его затейливым узором “бодом” (миндаль) за долгие ночи без сна у бесчисленных костров, отгоревших по обе стороны границы.
В стойле надрывно заревел ишак, его клич подхватил другой, за ним третий.
Отдых заканчивался. Надо было идти кормить ишаков, с наступлением темноты предстоял длинный путь.
— Чертовы создания, — беззлобно подумал он, поднимаясь с подстилки, — орать будут, пока не сунут свои морды в торбы с сеном. Даже ишаки любят порядок в жизни, и только люди неспособны его организовать между собой.
* * *
На ужин вместо обрыдшей тушенки подавали местных зайцев тушеных с картошкой. Накануне вечером вместе с пограничниками выехали в долину у Пянджа. Погоняли пару часов…
Столовая у артиллеристов самая, можно сказать, “культурная”. Глиняный котлован, в который опущены палатки столовой, оббит деревянными боковинами от снарядных ящиков. За время, проведенное здесь, сколочен целый домик, в котором питаются офицеры. Из ящиков сделаны ступени, из них же и часть “мебели”.
Подобный “стройматериал” война артиллерии поставляет бесперебойно и бесплатно…
Командира батареи самоходных 122 миллиметровых гаубиц “гвоздика” зовут Валерий. Фамилия — Иванов. Родом Иванов с Тамбова. Оттуда поступил в Одесское артиллерийское училище. Лейтенантские погоны получил в 1986 году. На “заре” “перестройки” — как он шутит. Послужил в ЦГВ — в Чехословакии, оттуда вместе с частью был выведен в Мулино — российскую глубинку. В Таджикистан Иванов попросился сам. Надоело видеть вокруг себя деградирующие, разваливающиеся части. Без солдат, без боевой учебы, без цели и смысла. Уходить? Но тогда зачем отдал службе столько лет. Да и “прикипел” Иванов к армии. Не к карьере, нет, хотя майор совсем не прочь дослужить и до лампасов, а к людям. К взаимоотношениям, когда один за всех и все за одного. К военной спайке, взаимовыручке, как на поле боя, так и за столом...
В общем, решил, если где и осталась после “перестройки” “настоящая” армия, так только на войне, написал рапорт с просьбой перевести в Таджикистан. Семью перевез к родителям в Тамбов, сам сюда.
В июле — замена. Два года отдал этой земле и этой войне Иванов...
Народ в батарее тертый: солдаты — мужики-контрактники. Почти всем за тридцать. В основном уральцы, сибиряки. Все уже отслужили по году-полтора. Знают свое дело. Понимают друг друга с полуслова. Любо-дорого смотреть как работают у “пушек”. Сержант Владислав Замятин — командир орудия. Его “гвоздичка” — всегда как “конфетка” чистенькая, ухоженная…
“…Полынов как всегда с тетрадкой” — замечает склонившегося над письменным столом старшего сержанта Иванов. Полынов лучший “вычислитель” батареи. Вычислитель — тот, кто готовит данные для стрельбы.
А за “префом” все управление батареи. Начальник штаба — майор Илья Бойчук, перед Таджикистаном уже успел “побыть” миротворцем в Приднестровье. Старший офицер батареи “старлей” Игорь Золотарев. На “прикупе” — командир взвода управления тоже “старлей” Александр Алексеев.
— Товарищ майор, пришло подтверждение на “работу”, — докладывает вытянувшийся перед Ивановым связист. — На час ночи.
— Понял. Хорошо, — кивает Иванов. — Оповести командиров орудий...
* * *
Багровый диск солнца коснулся резца далеких гор, и почти сразу на долину упала их глубокая тень. Мгновенно наступили сумерки. Пора было собираться.
Он привычно вьючил ишаков, отгоняя надоедливых мух, в ноздри лез терпкий мускусный запах животных, перемешанный с кизяковым дымом из соседнего “дувала” и запахом оружейного масла, которым отдавали ящики под руками.
В горах его караван ждали уже давно. Еще неделю назад по связи передали, что в отряде закончились “эресы” — реактивные снаряды и к концу подходят патроны.
— Куда они их девают? — сетовал толстый, вечно потный начальник склада. — На охоте небось жгут. Устроились там…
Складской осекся, поймав тяжелый ненавидящий взгляд.
“Это ты тут “устроился”, — думал он, презрительно разглядывая безразмерный живот толстяка. — А там, в горах, перед русскими заставами, ты бы брюхо быстро порастряс под их снарядами”.
Впрочем, он знал, сколько “стоило” место, на котором находился толстяк, и не питал иллюзий о том, что того погонят в горы.
“Мир несправедлив, — думал он, вешая на ишака перевязь с длинными дощатыми ящиками, в которых были “закованы” в деревянные колодки реактивные снаряды. — Я все потерял на этой войне. Мой дом разграблен и сожжен “юрчиками” проклятого Сангака. Один брат погиб под Курган-Тюбе. Второй без ноги, оторванной миной на границе, нищенствует в лагере беженцев. Жена и сыновья ютятся в лачуге в другом лагере, а эти жируют на войне, торгуя направо и налево оружием, и еще попрекают бойцов тем, что они “жгут” слишком много патронов”.
Путь лежал неблизкий. Через заброшенные сады, через речку, на перевал Реджоу, а оттуда горами до базы отряда. Караван — десяток ишаков и пятеро воинов — должен засветло быть у своих.
Давно русские и “юрчики” не получали “бакшишей” (подарков) с гор. Гениальное изобретение моджахедов — “эресы”, запускаемые с помощью двух рогаток и будильника, стрелка которого замыкает электрическую сеть, позволяет без опасения наносить удары по заставам. Ко времени запуска снарядов моджахеды уже далеко, и можно сколько угодно долбить по месту откуда они стартовали.
...Этот ишак чем-то нравился ему. Было в его карих больших глазах что-то осмысленное. Казалось он понимает человеческую речь и реагирует не только на команды и тычки, но и на простые слова, на интонации, на настроение.
Вот и сейчас “прядя” здоровыми ушами он терпеливо дожидался своего груза. Не отходил в сторону в поисках клочка травы, а стоял и ждал.
Этого ишака он старался нагружать поменьше. Два ящика с “эресами” — это куда легче тяжелых ящиков плотно набитых патронами и минами. Они и шагали обычно вместе — человек и ишак. Когда человек уставал, он брался за ремень сбруи, и ишак неторопливо семенил по тропе, увлекая за собой человека. На узких тропах, в скалах, человек наоборот аккуратно вел за собой ишака, разгружал его, перетаскивал на себе через расщелины ящики, непроходившие по габаритам…
* * *
Стрелки подползали к полночи. Иванов вслушивался в ночные звуки. Где-то неподалеку хрустнула под ногой часового щебенка. В палатке “булькало” радио. С заставы донесся заливистый собачий лай. Два года он на этой земле, на Востоке. Скоро домой. Но мысль о переводе неожиданно отозвалась щемящей грустью. Какой-то частью своей души он не хотел уезжать отсюда. Бросать эту землю, этих солдат, эту войну. Он прирос душой к Востоку. Здесь ему открылась совсем иная правда, о которой не пишут в газетах и не говорят бодрые телеведущие. И правда эта жестока в своей циничности. Здесь идет война за его народ. За далекую Россию. И на самом деле нет политиков с их играми и предательствами, нет барышников с их деньгами и борьбой за рынки, нефть, золото. На все это ему, солдату этой войны, наплевать. А есть иное: из-за рубежа, из еще более далеких дворцов и вилл, из чужого, ненавидящего Афганистана идут сюда беспощадные, фанатичные, озлобленные люди. Нескончаемый поток ненависти, вражды. И его не растворить договорами, не задобрить деньгами, не нейтрализовать уступками. Он пройдет, как нож сквозь масло, через эту землю, через еще сто земель и ворвется на просторы русских городов, чтобы уничтожить, покорить, поработить. Этот тысячелетний, томившийся веками где-то под спудом, абсолютный в своей ненависти к иноверцам, к иноземцам, поток зла, родной брат тому, который столетия назад подымал дикие орды воинов и бросал их на русскую землю.
Человечество не изменилось за тысячелетие — майор это понял здесь хорошо — и есть в мире только один высший закон — это закон выживания нации, народа, рода. Ничего другого нет, и ничто другое не важно.
Поток ненависти, злобы, алчности, копившийся столетиями в бессилии, усмиренный воинами Дмитрия Донского, солдатами Суворова и Скобелева, теперь, почуяв слабость своего противника, готов метнуться вперед в реванше, сокрушая все на своем пути.
И только сила способна остановить этот бросок. Только всесокрушающая боевая уральская и кемеровская сталь сдерживает его, рвет, калечит, обездвиживает. И здесь, на границе, Иванов вдруг ощутил то великое имперское чувство, которое наверное, было знакомое центурионам Августа где-то в туманной Бретани или раскаленной Сахаре — чувство того, что здесь, на этой земле, он защищает свои города, свои поля, свой дом и свою семью.
И майор боялся оставлять эту войну. Боялся, что без него вдруг в обороне появится брешь, вдруг появится слабина…
— Подымай расчеты! — скомандовал он дежурному. — Игорь, уточняйте данные…
* * *
Ослики семенили по тропе, петляющей среди огромного заброшенного сада. Рядом молча шагали моджахеды. Позади осталась уже добрая часть пути. Скоро переправа через речку, подъем на перевал и до базы — рукой подать.
Он шагал рядом с ишаком и чутко вслушивался в ночь. Это не первый его караван, и Аллах даст — не последний.
На самом деле он был затянут войной. И потому смутно представлял день, когда он снимет с плеча и повесит на стену свой карабин, когда он вернется домой, когда он перестанет быть моджахедом. Мирная жизнь осталась где-то далеко в другом мире. Там остался солнечный город, пустевший вечерами, когда по телевидению шли “Семнадцать мгновений весны”, там остался завод, на котором он пять лет отработал электромехаником. Там остались красные полотнища первомайских флагов и комсомольские собрания. Такие дикие, чуждые ему теперь.
Здесь был другой мир. Здесь он был молчаливым моджахедом великого Резвона — своего земляка. Здесь было зеленое знамя пророка, которому он так много задолжал своей “советской” жизнью. Здесь был Нури, человек, которого он почитал как святого, и рядом с которым ему было спокойно и легко.
Нет, он не представлял себе, что война эта может закончиться. И боялся ее конца. Кем он будет после победы, электромехаником? Но его завод давно мертв, став руинами в боях за Курган-Тюбе. И может быть прав великий Ходжа, требующий великого освободительного похода ислама? Узбекистан, Туркмения, Казахстан, Киргизия — там ведь тоже живут мусульмане. И им надо помочь сбросить с себя московское иго…
* * *
У металлического ящика переносного метеокомплекса склонился над таблицами Бойчук. Алексеев считывал показания приборов.
—Температура — двадцать четыре.
— Давление… Влажность.
Иванов, остро отточенным карандашом аккуратно заносил цифры в таблицу. Составлялись формулы, рождались новые цифры.
Шла боевая работа. И оружием в ней сейчас были “цифры”. Поправка на влажность, переданная расчетам, подняла ствол на несколько “тысячных” (единица исчисления в артиллерии) к зениту. Поправка на ветер отклонила его чуть-чуть в сторону. И вот уже невидимые нити траекторий, скользя через скалы и кусты, сходились на далекой переправе. Нащупывали ее, цеплялись за нее, брали в “вилку”. А где-то там, за горной цепью, семенили по тропе к переправе ишаки, к переправе, на которую уже холодно смотрели тусклые головки снарядов.
…Караван остановился, не дойдя метров трехсот до переправы. Порвался ремень поклажи одного из ослов, и на дорогу с его спины рухнули ящики с патронами. Пока их навьючивали заново — потеряли минут десять.
... Заурчали движки “самоходок”. Иванов взглянул на часы. Без пяти.
— Заряд облегченный. Осколочный.
— Заряжай.
И тотчас из раскрытых люков донесся тяжелый злой лязг. Это распахнулись и приняли в свои чрева снаряды и тубусы зарядов, и так же гулко закрылись затворы.
…Этот брод был хорошо знаком. В центре, чуть правее от него была опасная промоина, и надо было аккуратно провести животных, чтобы не провалится в нее, не потерять драгоценный груз. Полгода назад здесь утопили ящик с радиостанциями.
Вожатый первым осторожно шагнул в стремительный горный поток, рокотавший по камням…
— Интервал стрельбы десять секунд, — напомнил скорее по обязанности начальнику штаба Иванов.
Тот молча кивнул, прижимая к горлу ларингофоны.
Час ночи.
— Огонь! — скомандовал комбат.
— Огонь! — бросил в эфир начальник штаба.
И тотчас сухо, резко ахнул выстрел. Сноп пламени вырвался из ствола и метнулся было в небо за горами, но исчез, истаял.
Только утихло эхо выстрела, и ухо стало привыкать к тишине, как ударила пушка второй установки.
Третий выстрел, самой далекой САУ был глуховат, и не так резок.
И стало слышно сквозь него, как зазвенел о стальной пол самоходки “отрыгнутый”, не “переваренный” орудием латунный поддон заряда.
…Они только вышли из оглушительной рокочущей воды и копытца ишаков глухо застучали по прибрежным камням, когда совсем рядом, слева и чуть впереди, вдруг полыхнуло испепеляющее пламя, и в нем утонул окружающий мир...
Гасли огни в башнях “гвоздик”. Глухо звякали, закрываемые люки. Солдаты расходились по палаткам на отдых.
Начальник штаба помечал в дневнике, что была проведена “беспокоящая стрельба” тремя снарядами по месту возможного скопления душманов у переправы на развилке дорог, перед перевалом Ренджоу…
* * *
Они лежали рядом — человек и ишак. Точнее то, что от них осталось. Сдетонировавшие реактивные снаряды размели животное в клочья, и только его голова с шеей и обрывками груди лежала уткнувшись ушами в разорванный, разметавший внутренности по речным камням, живот человека. Он умер мгновенно, и в его открытых, тускнеющих глазах расплывались, проваливаясь в неизведанное, звезды…
* * *
Иванов вошел в штабную палатку. Тусклая лампочка над столом освещала оставшиеся после стрельбы записи, в которых еще были живы траектории проведенной стрельбы. Он знал, что завтра ластик “вычислителей” сотрет эти цифры, а на их место лягут новые. Безжалостно превращая в цель перевал или развилку, переправу или руины брошенного кишлака. Такова была его война. Артиллеристы редко видят результаты своей работы.
* * *
Двое моджахедов и четверо ишаков шатаясь от контузий, оглушенные взрывами, добрались наконец до перевала. Навьюченный на одного из животных, бредил, пузырясь кровавой пеной, раненый. Моджахеды были злы. Из десяти ящиков “эресов” до базы дойдут только два…
Чем мстить?
(стреляющие "Гвоздики" с сайта:
http://acemodel.tripod.com/7221_Gvozdika/page_01.htm)
От всей души камраду Алексею - ака alconost, которому всё снятся пушки... ;-))
… До темна еще долго. И потому артиллеристы убивали время, расписывая “пульку”. Затертые до “камуфляжности” карты то и дело укладывались в затейливый математический “префовый” узор. Множились цифирки в “пульке”. Расписывал ее высокий плотный светловолосый майор. Остро отточенный карандаш аккуратно прижимался к бумаге, оставляя ровные каллиграфические цифры, и по всему чувствовалось, что майор, карандаш, цифры и бумага давно уже находятся в близких, можно сказать, “интимных” отношениях.
Неподалеку от палатки из глинистых капониров торчали столбы пушечных стволов, уставившихся куда-то в небо над цепью гор. Солнце, скатываясь из зенита, предвечерне мазало броню, стволы, глину, палатку и смуглые голые спины игроков багрянцем. От речки, что терялась в безразмерном каменистом русле, укатываясь к Пянджу, потянуло прохладой.
— Мужик заходит в сберкассу и просит девушку снять пару миллионов со счета, — “травил” анекдот сухой черноусый начштаба.
— Прикупить что-то хотите? — услужливо спрашивает кассир, отсчитывая деньги.
— Уже “прикупил”, — вздыхает мужик. — Двух тузов на “мизере”...
Игроки коротко хохотнули и опять углубились в карты.
— Семь вторых, — объявил “Энша”…
* * *
“Благословенное время дал Аллах людям — вечер. Время, когда уходит изнуряющий дневной зной, завершаются дела и, свершив намаз, правоверный может вспомнить об отдыхе, — думал он, прихлебывая из выщербленной по краям пиалы, зеленый душистый чай. Ветер с Пянджа приятно холодил сырой от пота ворот халата, щекотал грудь и бока. — Если бы ни эта война, я бы лежал сейчас на алом узорчатом ковре, том, который купил три года назад перед самой войной и слушал бы журчанье воды из прохладного арыка за стеной. Фатима готовила бы на ужин манты и нишалло (сладкий крем) и ее яркий, как бабочка, сарафан, порхающий по выложенному камнем двору, наводил бы на сладкие мысли о ночи…”
Тут он вздохнул и оборвал мечты. Отхлебнул чай. Действительность была очень далека от грез. Выщербленная по краям, растрескавшаяся чужая пиала, чужая затертая грубая подстилка под ним, чужой двор. И Фатима далеко отсюда, в лагере беженцев, в изматывающей душу тесноте, озлоблении и безвыходности. Только карабин СКС свой. Лак на прикладе и ложе облупился, и он покрыл его затейливым узором “бодом” (миндаль) за долгие ночи без сна у бесчисленных костров, отгоревших по обе стороны границы.
В стойле надрывно заревел ишак, его клич подхватил другой, за ним третий.
Отдых заканчивался. Надо было идти кормить ишаков, с наступлением темноты предстоял длинный путь.
— Чертовы создания, — беззлобно подумал он, поднимаясь с подстилки, — орать будут, пока не сунут свои морды в торбы с сеном. Даже ишаки любят порядок в жизни, и только люди неспособны его организовать между собой.
* * *
На ужин вместо обрыдшей тушенки подавали местных зайцев тушеных с картошкой. Накануне вечером вместе с пограничниками выехали в долину у Пянджа. Погоняли пару часов…
Столовая у артиллеристов самая, можно сказать, “культурная”. Глиняный котлован, в который опущены палатки столовой, оббит деревянными боковинами от снарядных ящиков. За время, проведенное здесь, сколочен целый домик, в котором питаются офицеры. Из ящиков сделаны ступени, из них же и часть “мебели”.
Подобный “стройматериал” война артиллерии поставляет бесперебойно и бесплатно…
Командира батареи самоходных 122 миллиметровых гаубиц “гвоздика” зовут Валерий. Фамилия — Иванов. Родом Иванов с Тамбова. Оттуда поступил в Одесское артиллерийское училище. Лейтенантские погоны получил в 1986 году. На “заре” “перестройки” — как он шутит. Послужил в ЦГВ — в Чехословакии, оттуда вместе с частью был выведен в Мулино — российскую глубинку. В Таджикистан Иванов попросился сам. Надоело видеть вокруг себя деградирующие, разваливающиеся части. Без солдат, без боевой учебы, без цели и смысла. Уходить? Но тогда зачем отдал службе столько лет. Да и “прикипел” Иванов к армии. Не к карьере, нет, хотя майор совсем не прочь дослужить и до лампасов, а к людям. К взаимоотношениям, когда один за всех и все за одного. К военной спайке, взаимовыручке, как на поле боя, так и за столом...
В общем, решил, если где и осталась после “перестройки” “настоящая” армия, так только на войне, написал рапорт с просьбой перевести в Таджикистан. Семью перевез к родителям в Тамбов, сам сюда.
В июле — замена. Два года отдал этой земле и этой войне Иванов...
Народ в батарее тертый: солдаты — мужики-контрактники. Почти всем за тридцать. В основном уральцы, сибиряки. Все уже отслужили по году-полтора. Знают свое дело. Понимают друг друга с полуслова. Любо-дорого смотреть как работают у “пушек”. Сержант Владислав Замятин — командир орудия. Его “гвоздичка” — всегда как “конфетка” чистенькая, ухоженная…
“…Полынов как всегда с тетрадкой” — замечает склонившегося над письменным столом старшего сержанта Иванов. Полынов лучший “вычислитель” батареи. Вычислитель — тот, кто готовит данные для стрельбы.
А за “префом” все управление батареи. Начальник штаба — майор Илья Бойчук, перед Таджикистаном уже успел “побыть” миротворцем в Приднестровье. Старший офицер батареи “старлей” Игорь Золотарев. На “прикупе” — командир взвода управления тоже “старлей” Александр Алексеев.
— Товарищ майор, пришло подтверждение на “работу”, — докладывает вытянувшийся перед Ивановым связист. — На час ночи.
— Понял. Хорошо, — кивает Иванов. — Оповести командиров орудий...
* * *
Багровый диск солнца коснулся резца далеких гор, и почти сразу на долину упала их глубокая тень. Мгновенно наступили сумерки. Пора было собираться.
Он привычно вьючил ишаков, отгоняя надоедливых мух, в ноздри лез терпкий мускусный запах животных, перемешанный с кизяковым дымом из соседнего “дувала” и запахом оружейного масла, которым отдавали ящики под руками.
В горах его караван ждали уже давно. Еще неделю назад по связи передали, что в отряде закончились “эресы” — реактивные снаряды и к концу подходят патроны.
— Куда они их девают? — сетовал толстый, вечно потный начальник склада. — На охоте небось жгут. Устроились там…
Складской осекся, поймав тяжелый ненавидящий взгляд.
“Это ты тут “устроился”, — думал он, презрительно разглядывая безразмерный живот толстяка. — А там, в горах, перед русскими заставами, ты бы брюхо быстро порастряс под их снарядами”.
Впрочем, он знал, сколько “стоило” место, на котором находился толстяк, и не питал иллюзий о том, что того погонят в горы.
“Мир несправедлив, — думал он, вешая на ишака перевязь с длинными дощатыми ящиками, в которых были “закованы” в деревянные колодки реактивные снаряды. — Я все потерял на этой войне. Мой дом разграблен и сожжен “юрчиками” проклятого Сангака. Один брат погиб под Курган-Тюбе. Второй без ноги, оторванной миной на границе, нищенствует в лагере беженцев. Жена и сыновья ютятся в лачуге в другом лагере, а эти жируют на войне, торгуя направо и налево оружием, и еще попрекают бойцов тем, что они “жгут” слишком много патронов”.
Путь лежал неблизкий. Через заброшенные сады, через речку, на перевал Реджоу, а оттуда горами до базы отряда. Караван — десяток ишаков и пятеро воинов — должен засветло быть у своих.
Давно русские и “юрчики” не получали “бакшишей” (подарков) с гор. Гениальное изобретение моджахедов — “эресы”, запускаемые с помощью двух рогаток и будильника, стрелка которого замыкает электрическую сеть, позволяет без опасения наносить удары по заставам. Ко времени запуска снарядов моджахеды уже далеко, и можно сколько угодно долбить по месту откуда они стартовали.
...Этот ишак чем-то нравился ему. Было в его карих больших глазах что-то осмысленное. Казалось он понимает человеческую речь и реагирует не только на команды и тычки, но и на простые слова, на интонации, на настроение.
Вот и сейчас “прядя” здоровыми ушами он терпеливо дожидался своего груза. Не отходил в сторону в поисках клочка травы, а стоял и ждал.
Этого ишака он старался нагружать поменьше. Два ящика с “эресами” — это куда легче тяжелых ящиков плотно набитых патронами и минами. Они и шагали обычно вместе — человек и ишак. Когда человек уставал, он брался за ремень сбруи, и ишак неторопливо семенил по тропе, увлекая за собой человека. На узких тропах, в скалах, человек наоборот аккуратно вел за собой ишака, разгружал его, перетаскивал на себе через расщелины ящики, непроходившие по габаритам…
* * *
Стрелки подползали к полночи. Иванов вслушивался в ночные звуки. Где-то неподалеку хрустнула под ногой часового щебенка. В палатке “булькало” радио. С заставы донесся заливистый собачий лай. Два года он на этой земле, на Востоке. Скоро домой. Но мысль о переводе неожиданно отозвалась щемящей грустью. Какой-то частью своей души он не хотел уезжать отсюда. Бросать эту землю, этих солдат, эту войну. Он прирос душой к Востоку. Здесь ему открылась совсем иная правда, о которой не пишут в газетах и не говорят бодрые телеведущие. И правда эта жестока в своей циничности. Здесь идет война за его народ. За далекую Россию. И на самом деле нет политиков с их играми и предательствами, нет барышников с их деньгами и борьбой за рынки, нефть, золото. На все это ему, солдату этой войны, наплевать. А есть иное: из-за рубежа, из еще более далеких дворцов и вилл, из чужого, ненавидящего Афганистана идут сюда беспощадные, фанатичные, озлобленные люди. Нескончаемый поток ненависти, вражды. И его не растворить договорами, не задобрить деньгами, не нейтрализовать уступками. Он пройдет, как нож сквозь масло, через эту землю, через еще сто земель и ворвется на просторы русских городов, чтобы уничтожить, покорить, поработить. Этот тысячелетний, томившийся веками где-то под спудом, абсолютный в своей ненависти к иноверцам, к иноземцам, поток зла, родной брат тому, который столетия назад подымал дикие орды воинов и бросал их на русскую землю.
Человечество не изменилось за тысячелетие — майор это понял здесь хорошо — и есть в мире только один высший закон — это закон выживания нации, народа, рода. Ничего другого нет, и ничто другое не важно.
Поток ненависти, злобы, алчности, копившийся столетиями в бессилии, усмиренный воинами Дмитрия Донского, солдатами Суворова и Скобелева, теперь, почуяв слабость своего противника, готов метнуться вперед в реванше, сокрушая все на своем пути.
И только сила способна остановить этот бросок. Только всесокрушающая боевая уральская и кемеровская сталь сдерживает его, рвет, калечит, обездвиживает. И здесь, на границе, Иванов вдруг ощутил то великое имперское чувство, которое наверное, было знакомое центурионам Августа где-то в туманной Бретани или раскаленной Сахаре — чувство того, что здесь, на этой земле, он защищает свои города, свои поля, свой дом и свою семью.
И майор боялся оставлять эту войну. Боялся, что без него вдруг в обороне появится брешь, вдруг появится слабина…
— Подымай расчеты! — скомандовал он дежурному. — Игорь, уточняйте данные…
* * *
Ослики семенили по тропе, петляющей среди огромного заброшенного сада. Рядом молча шагали моджахеды. Позади осталась уже добрая часть пути. Скоро переправа через речку, подъем на перевал и до базы — рукой подать.
Он шагал рядом с ишаком и чутко вслушивался в ночь. Это не первый его караван, и Аллах даст — не последний.
На самом деле он был затянут войной. И потому смутно представлял день, когда он снимет с плеча и повесит на стену свой карабин, когда он вернется домой, когда он перестанет быть моджахедом. Мирная жизнь осталась где-то далеко в другом мире. Там остался солнечный город, пустевший вечерами, когда по телевидению шли “Семнадцать мгновений весны”, там остался завод, на котором он пять лет отработал электромехаником. Там остались красные полотнища первомайских флагов и комсомольские собрания. Такие дикие, чуждые ему теперь.
Здесь был другой мир. Здесь он был молчаливым моджахедом великого Резвона — своего земляка. Здесь было зеленое знамя пророка, которому он так много задолжал своей “советской” жизнью. Здесь был Нури, человек, которого он почитал как святого, и рядом с которым ему было спокойно и легко.
Нет, он не представлял себе, что война эта может закончиться. И боялся ее конца. Кем он будет после победы, электромехаником? Но его завод давно мертв, став руинами в боях за Курган-Тюбе. И может быть прав великий Ходжа, требующий великого освободительного похода ислама? Узбекистан, Туркмения, Казахстан, Киргизия — там ведь тоже живут мусульмане. И им надо помочь сбросить с себя московское иго…
* * *
У металлического ящика переносного метеокомплекса склонился над таблицами Бойчук. Алексеев считывал показания приборов.
—Температура — двадцать четыре.
— Давление… Влажность.
Иванов, остро отточенным карандашом аккуратно заносил цифры в таблицу. Составлялись формулы, рождались новые цифры.
Шла боевая работа. И оружием в ней сейчас были “цифры”. Поправка на влажность, переданная расчетам, подняла ствол на несколько “тысячных” (единица исчисления в артиллерии) к зениту. Поправка на ветер отклонила его чуть-чуть в сторону. И вот уже невидимые нити траекторий, скользя через скалы и кусты, сходились на далекой переправе. Нащупывали ее, цеплялись за нее, брали в “вилку”. А где-то там, за горной цепью, семенили по тропе к переправе ишаки, к переправе, на которую уже холодно смотрели тусклые головки снарядов.
…Караван остановился, не дойдя метров трехсот до переправы. Порвался ремень поклажи одного из ослов, и на дорогу с его спины рухнули ящики с патронами. Пока их навьючивали заново — потеряли минут десять.
... Заурчали движки “самоходок”. Иванов взглянул на часы. Без пяти.
— Заряд облегченный. Осколочный.
— Заряжай.
И тотчас из раскрытых люков донесся тяжелый злой лязг. Это распахнулись и приняли в свои чрева снаряды и тубусы зарядов, и так же гулко закрылись затворы.
…Этот брод был хорошо знаком. В центре, чуть правее от него была опасная промоина, и надо было аккуратно провести животных, чтобы не провалится в нее, не потерять драгоценный груз. Полгода назад здесь утопили ящик с радиостанциями.
Вожатый первым осторожно шагнул в стремительный горный поток, рокотавший по камням…
— Интервал стрельбы десять секунд, — напомнил скорее по обязанности начальнику штаба Иванов.
Тот молча кивнул, прижимая к горлу ларингофоны.
Час ночи.
— Огонь! — скомандовал комбат.
— Огонь! — бросил в эфир начальник штаба.
И тотчас сухо, резко ахнул выстрел. Сноп пламени вырвался из ствола и метнулся было в небо за горами, но исчез, истаял.
Только утихло эхо выстрела, и ухо стало привыкать к тишине, как ударила пушка второй установки.
Третий выстрел, самой далекой САУ был глуховат, и не так резок.
И стало слышно сквозь него, как зазвенел о стальной пол самоходки “отрыгнутый”, не “переваренный” орудием латунный поддон заряда.
…Они только вышли из оглушительной рокочущей воды и копытца ишаков глухо застучали по прибрежным камням, когда совсем рядом, слева и чуть впереди, вдруг полыхнуло испепеляющее пламя, и в нем утонул окружающий мир...
Гасли огни в башнях “гвоздик”. Глухо звякали, закрываемые люки. Солдаты расходились по палаткам на отдых.
Начальник штаба помечал в дневнике, что была проведена “беспокоящая стрельба” тремя снарядами по месту возможного скопления душманов у переправы на развилке дорог, перед перевалом Ренджоу…
* * *
Они лежали рядом — человек и ишак. Точнее то, что от них осталось. Сдетонировавшие реактивные снаряды размели животное в клочья, и только его голова с шеей и обрывками груди лежала уткнувшись ушами в разорванный, разметавший внутренности по речным камням, живот человека. Он умер мгновенно, и в его открытых, тускнеющих глазах расплывались, проваливаясь в неизведанное, звезды…
* * *
Иванов вошел в штабную палатку. Тусклая лампочка над столом освещала оставшиеся после стрельбы записи, в которых еще были живы траектории проведенной стрельбы. Он знал, что завтра ластик “вычислителей” сотрет эти цифры, а на их место лягут новые. Безжалостно превращая в цель перевал или развилку, переправу или руины брошенного кишлака. Такова была его война. Артиллеристы редко видят результаты своей работы.
* * *
Двое моджахедов и четверо ишаков шатаясь от контузий, оглушенные взрывами, добрались наконец до перевала. Навьюченный на одного из животных, бредил, пузырясь кровавой пеной, раненый. Моджахеды были злы. Из десяти ящиков “эресов” до базы дойдут только два…
Чем мстить?
(стреляющие "Гвоздики" с сайта:
http://acemodel.tripod.com/7221_Gvozdika/page_01.htm)