Влад Шурыгин (shurigin) wrote,
Влад Шурыгин
shurigin

Categories:

Михалыч...

…Какая-то часть моей души навечно "припаяна" к небольшому клочку земли, затерянному в смоленской глубинке. Там, в гжатских лесах, в небольшой деревне прошло моё "дворянское" детство. Почему "дворянское"? Моя бабушка Антонина Евгеньевна Абрютина всю свою жизнь отдала учительству. Трудно представить, но она отучительствовала 53 (!!!) года с небольшим перерывом на немецкую оккупацию, когда немцы попытались открыть школу с "урезанной" программой для славянских "унтерменшей" и для этого дела пытались привлечь местных учителей, но моя бабушка работать к ним в школу не пошла...
Оставшись вдовой в 28 лет после Финской войны, на которой сложил голову мой дед Михаил Иванович, она с двумя маленькими детьми пережила оккупацию и никогда больше не выходила замуж…
Так вот, начальная деревенская школа, в которой бабушка была одновременно и учительницей и директором, это была огромная деревянный дом, в котором было две просторных классных комнаты, небольшая комнатка учительницы, кухонька и большой школьный сад с примыкавшей школьной рощей. Всё это на лето пустело и становилось для меня, прибывавшего сюда на каникулы гарнизонного мальчишки, огромным домом. В одном классе жил я, а когда приезжали в отпуск родители – то и они. В другом классе летом жил мой дядя. Бабушка как обычно жила в своей учительской.
Сейчас, перечитав кучу классики, я понимаю, что жил как настоящий дворянский «недоросль» - сорвиголова. К моим услугам была большая школьная библиотека – несколько шкафов, битком набитые книгами и многолетние залежи журналов «Пионер», «Костёр» и «Охота» на огромном чердаке. (О! Чердак - это тема отдельного рассказа!) Патефон с кучей пластинок, школьный диапроектор, огромные запасы пластилина, красок, альбомов и ещё множество всякого школьного инвентаря.
Весь школьный сад и роща были «моими». То есть я, как директорский внук, был их полноправным обитателем и хозяином.
Работавшая при школе техничкой хромая от рождения «тётя Маруся», когда я был ещё маленьким, на время уроков становилась мой нянькой.
В отличии от деревенских мальчишек и девчонок, на которых летом обрушивалось множество домашних дел – сенокос, выпас, прополка и проч., я был просто «барски» свободен. Кроме кур, нескольких грядок да небольшого участка с картошкой у бабушки никакого хозяйства не было. Она была удивительно «недеревенским» и во многом бесхозяйственным (как, впрочем, большинство учителей) человеком. Прожив всю свою жизнь в деревне, она так и не овладела большинством сельских ремёсел. Мама вспоминает, что после войны бабушка несколько раз брала корову, но уход за ней целиком ложился на плечи мамы и её брата. Доилась она кое-как и через год, два её (обычно уже в весьма запущенном состоянии) продавали.
За всю свою жизнь бабушка ни разу не выругалась матом. И вообще, ругательства страшнее «Ах ты - бесстыдник! Ах ты - срамник!» - я от неё не слышал. Теперь я знаю причину этой её «недеревенскости». Бабушка происходила из довольно древнего, но бедного мещанского рода, который столетиями поставлял Смоленщине учителей и священников. Дед её выслужил дворянство, став губернским секретарём и коллежским советником. А после революции весь её род попал в период борьбы с поповщиной под репрессии. Расстреляно было больше половины её родных. Все, кто были священниками. И, что бы не попасть под этот «паровой каток», родители моей бабушки уехали под Вязьму учительствовать.
«Деревенским» был мой дядя Игорь Михайлович. В армии он получил тяжёлую травму позвоночника и после почти пяти лет проведённых в госпиталях и санаториях он вернулся домой инвалидом – у него был «горб». Правда, не тот уродливый горб, который обычно понимают под этим словом. У дядьки после травмы начался туберкулёз позвоночной кости и развалился позвонок. Но врачи сделали невозможное – из рёбер сформировали новый, но выпрямить дядьку уже не смогли. Он не был согнутым или сгорбленным. Нет. С виду он был абсолютно нормальным, но когда раздевался, то становилось видно, что спина у него «углом» и уменьшился он, по словам тех, кто его знал раньше, «на полторы головы»…
Дядя был силы необыкновенной. Подковы не гнул, но телегу перевернуть мог легко. Вернувшись после госпиталей, он тоже стал учителем, но уже в средней школе на станции в семи километрах. Потом стал заведующим деревенским клубом и по совместительству киномехаником (опять же, тема отдельного рассказа!). Пристрастился к охоте и рыбалке. И всю жизнь слыл «лесовиком». Не было в окрестностях человека лучше его знавшего леса, грибные и ягодные места, а заодно и всю местную дичь и рыбу.
…Помню обычное деревенское утро. Я просыпаюсь оттого, что утыкаюсь лицом во что-то мокрое, скользкое и холодное – открываю глаза и вижу, что я лежу, уткнувшись лицом в огромный – с небольшой тазик боровик. Оказывается, дядька уже вернулся из леса и на крыльце целый таз грибов.
У Михалыча (так звали его деревенские) своей семьи не было. Пассии у него были. Но он так и не женился. Причиной тому стало то, что он начал попивать. И к тридцати пяти годам это дело сильно его затянуло. Именно это и заставило моего отца начать строительство собственного дома на станции в семи километрах от деревни, где учительствовала бабушка. С одной стороны надо было перебираться поближе к «железке» так как семикилометровые марши по бездорожью становились всё более утомительными, а с другой - жить рядом с регулярно пьющим Михалычем было очень трудно. Вёл он себя тогда буйно. Бывало и за ружьишко хватался…
В 80-м году мы перебрались на станцию. А в 86 году туда переехала бабушка. Михалыч остался жить в школе. К середине 80-х он чуть поостыл, здоровье начало пошаливать и он уже не куролесил, а просто регулярно «попивал»…
Я очень любил своего дядьку. И уже став самостоятельным, приезжая в деревнб всегда ездил к нему. Два - три раза в неделю Михалыч приходил к нам, когда приезжал на станцию сдавать и получать фильмы.
Мы (я, сестра, родители, бабушка) были его семьёй. И всю свою любовь он отдавал нам. У меня всегда было самое лучшее деревянное ружьё или автомат для игры « в войну», самые лучшие качели. Я знал лучшие грибные места и уже в 12 лет «как взрослый» лазил с дядькой по речкам, вытаскивая бреднем щук, вьюнов, карасей…

Почему я так долго рассказывал о своём детстве?
Потому, что с тех пор во снах я возвращаюсь и возвращаюсь в ту Школу, в то время.
Это время, когда я был до радостного скулежа, по-щенячьи счастлив. Тогда никто не умирал. Все были молоды. В любом деревенском магазине стояла куча мотоциклов (после восьмого класса подаренный отцом мотоцикл становился для деревенских пацанов – на зависть нам, городским, - чем-то типа аттестата о совершеннолетии) и велосипедов, а трактор был просто местным такси.
Они не отпускают меня.
В 93-м июльской ночью умер Михалыч. Заезжая дачница - жидовка (уж простите мне эту грубость) накануне выменяла у него трёхлитровую банку мёда на бутылку «палёного» спирта, коим она рассчитывалась с местным населением за товары и услуги, отправив за год в могилу четверых деревенских мужиков.
Михалыча нашли утром. Видно было, что он искал лекарство от сердца, но не успел…
Школа опустела, окончательно обветшала. И года через два была просто растащена «на дрова».
Бабушка умерла в двухтысячном году вскоре после Пасхи.


…Последний раз я был там три года тому. Разваленный фундамент густо зарос репейником, крапивой. Бывший сад захирел и одичал, Огород вдруг осел и превратился в болото. Стояла осень. Было пронзительно солнечно, холодно и прозрачно. Я сидел на сохранившемся обломке фундамента и плакал душой. И вдруг метрах в пятидесяти от меня ветер закрутился в вихрь, вытянулся столбом и двинулся на меня. Он дошёл до меня, легко рванул одежду, упруго обнял лицо и опал, исчез.

…Сегодня мне приснился Михалыч. Он сидел у печки в учительской. Печь была чуть тёплой, и он говорил, что надо её снова протопить. Потом мы вышли на улицу. В саду стояла наша старая баня. И я заметил, что у неё новая шиферная крыша и, вообще Михалыч её починил. Я обнял дядьку и с какой-то щемящей горькой радостью, которая возможна только во сне, где единственно возможно встретить давно ушедших, но по-прежнему родных и дорогих людей, начал говорить ему о том, как я люблю его, как всегда любил. И мне было хорошо, светло и спокойно.
А потом мы пошли к бане, и около неё он вдруг показал, как плести из высоких травинок подстилку для сидения на горячем полке. И я запомнил это…
Tags: ЛИЧНОЕ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments