Прогулка по прошлому...

...Почти четыре часа гулял по Львову.
Высадился у оперного и дальше по памяти до самого училища. Почти не плутал.
Город сильно изменился.
Моя родная Гвардейская теперь  называется "Хероев Майдана", а Суворова уже давно "Академика Сахарова"
Но удивительным образом латунные "циферблаты"  окон двери подъезда дома 5 по Гвардейской сохранились!
А вот "переговорного" у самого училища больше нет.
Да и училище теперь "Академия сухопутных войск"...



...Нашёл глазами окно на третьем этаже старой казармы. Три года, засыпая, я смотрел сквозь него на тёмное пятно стадиона и цепь рыжих огней Стрыйской улицы. "Ломтик свободы" - как тогда казалось курсачу, запертому пять дней недели в стенах "системы", как мы почему-то называли родную "политуху"...
...Помню, как однажды, будучи в наряде по роте и, оттащив в каптёрку под самой крышей узел с постельным бельём, я обнаружил открытую дверь на чердак и конечно не мог не заглянуть туда. Чердак был огромным, полутёмным и я прошёл к снопу солнечного света,  падавшего широким столбом их слухового окна. На цементном полу валялись потерявшие форму "сухари" древних сапог, какая-то гнилая ветошь, обломки каких-то стульев. В общем - обычный чердак и я уже хотел было уйти, озабоченно размышляя, как бы теперь не наследить цементной пылью на начищенных до блеска паркетах казармы, но, напоследок, я решил глянуть в окно, выходящее во двор на купол бывшей полковой церкви, который, казалось, был совсем рядом. А подошёл к окну и неожиданно заметил какие-то надписи на иссушёном жёлтом как старая кость костяке деревянного оклада слухового окна. Пригляделся и замер! Серебристо-чёрным карандашным грифелем было выведено: Jacek 1905, Ryszard 1911.
И странный холодок пробежал по спине, несмотря на майскую духоту.
Я сразу вспомнил, что до революции здесь был австрийский кадетский корпус...
...Тогда, в душной тишине, я вдруг впервые остро ощутил ВРЕМЯ!
От тех юных Яцека и Ришарда, которые выводили здесь карандашами свои имена, скорее всего, не осталось и могил в беспощадных смерчах двадцатого века, а тут вот, кажется, лишь потри пальцем и на нём останется след графита, словно бы имена были выведены лишь вчера, настолько чёткими были надписи...
Мне вдруг показалось, что кто-то внимательно смотрит на меня из мрака чердака и я осторожно, почти крадучись, словно бы кто-то мог услышать меня, направился к выходу, провожаемый этим странным сверлящим ощущением между лопаток. И только, закрыв за собой тяжёлую, оббитую крашенным железом створку двери, я вздохнул спокойно. И снова дрожь пробежала по спине.
Но через секунду я забыл о ней, ставшие серыми как  цемент сапоги оставляли просто белоснежные отпечатки на красном, глубоком как орденская эмаль, натёртом паркете. Ругая себя за глупость, я начал стаскивать сапоги, чтобы босиком проскочить мимо ротной канцелярии в наш огромный, как банное отделение, умывальник с гранитными чашами моек и надраенными до тугого сияния латунными кранами, и привести себя в порядок...

Как же давно это было!
...Почему-то в памяти Львов остался компактным городом, где до центра было рукой подать - всего четверть часа бегом. А вот сегодня, вдруг растянулся в целое путешествие...

Осенний Львов божественно красив, в золоте каштанов, в алой парче кленов, черненом серебре мокрой брусчатки. Мой Львов...