Влад Шурыгин (shurigin) wrote,
Влад Шурыгин
shurigin

Category:

...Были разбиты и раздавлены, как арбузы на душманских бахчах под гусеницами наших танков...

Не могу не перепостить великолепный рассказа моего друга Алексея Козлачкова  [info]alex_kozl об Афганистане, о солдатской дружбе, о моей любимой Осетии.



                                                            Бурцов, ёра, забияка,
                                                            Собутыльник дорогой!
                                                            Ради бога и... арака
                                                            Посети домишко мой!
                                                                       Д.Давыдов
1.
Из интернета, из Одноклассников выползла еще одна давняя история. Мне в друзья попросился один солдат из Владикавказа, 24 года. Сайт у меня закрыт - только для друзей, для этой цели и служит — общению с однокашниками, однополчанами и т. д. Случайных людей мало. Знакомых людей 24-х лет из Владикавказа у меня быть не может. Хотя фамилия напомнила мне осетинские фамилии моих бывших солдат, они там многие повторяются. Отвечать согласием сразу не стал. Решил распросить других наших батальонных солдат, кто есть Одноклассниках. А тут он и сам мне помог, вывесил вместо своей вот эту мелкую общую батальонную фотографию, и сказал, что во втором ряду второй справа его отец — Казбек Г-в. Тут мне все стало ясно, я все вспомнил и написал парню, что отца его конечно помню, что он был очень храбрым солдатом. Жив ли? Поздравляю, желаю... привет предавай.

Парню, да еще кавказскому (впрочем, не только), вот-вот вернувшемуся из армии, очень важно, чтобы про его отца сказали, что он был храбрый солдат. Да еще сказал командир. Если бы про моего отца, уже покойного, нынче бы кто-то сказал такое — я б и сейчас сиял от гордости. Да я еще и в форуме у него там про это написал, - парень, судя по всему, был очень горд и доволен. Фото отца развесил везде вместе со своими. Говорил же я искренне, у нас не храбрых не было, все не храбрые остались где-то очень далеко от того места, где оказались мы - храбрые. Ну, а солдаты-осетины вообще к этому очень нервно относились: лишь бы кто чего про них плохого не подумал, иногда просто на рожон перли.


8-я парашютно-десантная рота, Казбек сидит второй справа во втором ряду снизу...

...Ну, мы стали с парнем потихоньку общаться, поскольку он сказал, что отец в интернете не разбирается. Я передавал приветы, он рассказал, что отслужил в армии, оканчивает институт, думает не послужить ли еще в милиции или в МЧС. Хочется, видимо, душе подвигов... А я постепенно припоминал его отца. В Афгане я начинал свою офицерскую службу и потому солдат помню почти всех, в том числе и осетин — их было четверо. В начале все четверо были у нас — в минометной батарее, а потом их рассортировали по разным парашютным ротам, у нас оставили лишь одного, поскольку вместе они были плохо управляемы, да и склонны к образованию своего рода мафии, давлению на других. Но солдаты они были хорошие, храбрые и сильные, на гражданке занимавшиеся борьбой, иногда излишне по-кавказски импульсивные, скорые на поступки не всегда обдуманные.
Как всякие гордые горцы очень трепетно заботились о том, как они выглядят в глазах других солдат и командиров с точки зрения храбрости и лихости. Их было легко укорить «немужчинскостью» поведения и, что странно, несмотря на такую подчеркнутую мужественность, у них слезы на глазах появлялись как-то неожиданно легко и быстро. Я потом, вспоминая это, решил что этим они похожи на древних греков архаического периода (юность человечества). Вот у Гомера как раз тоже все эти знаменитые герои постоянно и длинно рыдают.

Типичный пример — это Казбек. Парень простодушный, по-кавказски нахально-задиристый, но в бою вел себя так, как будто на него смотрела вся Осетия. Однажды так излишне буйно рвался вперед, что схватил пулю... ранение. Дело было когда мы штурмовали Луркох — малоплохопроходимое ущелье — душманскую базу, из которогомы пытались достать подстреленный вертолет с трупами наших офицеров, в том числе и авиационного генерала. Там трудно было пронырнуть в ущелье через узкую горловину, с двух сторон простреливающуюся душманскими пулеметами. Вот он и попытался туда пронырнуть одним из первых, почему его и ранили, добровольцев вызывать у нас в батальоне не приходилось. Все относились к делу творчески.

  И вот вчера поутру этот молодой парень,Олег — его сын пишет мне в Одноклассниках: вот отец сидит рядом, шлет приветы, он говорит - я пишу... Спрашиваю: скайп есть — можем поговорить и даже выпить? Говорит — есть, включаю...

Чистка оружия в минометной батарее

Медленно грузится изображение и передо мной появляется...
худой кавказский старик. Ну, не совсем аксакал с длинной белой бородой, но весьма и весьма порубанный кавказец с диапазоном возможных возрастов по виду — от 50-ти до 75-ти. Я даже отпрянул — он ли? Но он уже улыбается, и я постепенно распознаю черты почти 30-летней давности, принадлежавшие гвардии рядовому 350-го парашютно-десантного полка Казбеку Г-ву. Кажется, кавказские мужчины рано взрослеют, но и стареют тоже рано. Началось утро военных воспоминаний, к которым я был даже не вполне готов. Слишком неожиданно. Общение сильно затрудняло то, что Казбек говорил с сильнейшим кавказским акцентом, которого, вроде, у него не было прежде. Ну, был, но не такой; видимо, служа в армии подучился языку, а вот потом за жизнь опять разучился. Иногда я вообще ничего не понимал из его речи кроме мата, каковым и должны разговаривать между собой настоящие десантники даже в скайпе. Мат делил его речь на логические отрезки и таким образом способствовал пониманию общего смысла. Но иной раз я и с матом ничего не понимал; я наклонялся к своему ноуту, кричал ему, чтоб он повторил. Он повторял, я опять не понимал и тогда к нам на помощь приходил его сын Олег, который мелькал где-то рядом и, наклоняясь, к микрофону переводил мне отцовы слова на сносный русский. Сын закачивал институт.

Он рассказал, что из 4-х осетин из нашего батальона — двое погибли уже в мирное время — один в Таджикистане на войне, - что его туда понесло я так и не понял; а другого — самого из них яркого и талантливого Володю Т-ва застрелили 3 года назад во время каких-то разборок. Он, говорит Казбек, «подписался за родственника», задолжавшего крупную сумму денег, вот за родственника и расплатился — убили. Осталась дочь еще не замужем и сын 22-х лет.

А тут я сразу вспомнил свой приезд в Осетию сразу после Афгана — едва оправился от тифа, уж больно приглашали горячо и больше всего как раз приглашал покойный Володя Т-в, который был у нас старшиной минометной батареи. Тогда меня молодого офицера, считающего рубли с получки до получки, поразило в Осетии, что никто по-видимости нигде не работал, все сидели дома, пили-ели, на работу никто не ходил (или я не заметил), а деньги у всех водились. Все делали какие-то «гешефты», странным образом не связанные с хождением на просто работу. Я как-то даже стеснялся спросить — кто кем работает. Пару раз пытался — но чего-то внятного мне мои солдаты не ответили, только поулыбались загадочно. И отношения были такие кланово-заговорщиские, описуемые как раз такой уголовной лексикой: «подписался за брата», «разборки», «поставить на счетчик»... Ну, вот Володя и «подписался» на старость лет за брата... Более или менее ясно мне было — откуда деньги у него самого, а у него их было всегда предостаточно — во всех карманах пачки. Он был профессиональным карточным игроком. Ну, или по крайней мере очень талантливым карточным игроком, поскольку он еще учился на юрфаке университета.

Выяснилось это еще в Афгане, случайно. Зашел я как-то в солдатскую палатку, где жила вся батарея, а мы с комбатом капитаном Денисовым жили рядом вдвоем в маленькой палаточке, натянутой над специально вырытой ямой, - захожу и застыл от изумления. Даже, видимо, рот открыл, поскольку такой наглости я не ожидал. Солдат в палатке не было, а на своей койке в углу сидел старшина Т-ев, поджав ноги, и тасовал колоду игральных карт. Это было преступление на уровне курения дури или если бы он, например, сидел на койке и наливал себе водку из бутылки и медленно потягивал... Тяжесть и нелепость происходящего усугублялась тем, что старшина обладал всеми солдатскими заслугами — представлен к медали, был кандидатом в члены КПСС, лихим спортсменом — кандидатом в мастера по вольной, храбрым воином... ну и, собственно, старшиной батареи, в конце концов. Он тоже меня заметил и замер с открытым ртом и вытаращенными глазами, - он явно не ожидал моего прихода. И густо покраснел, как это получается особенно у кавказцев. Мы смотрели друг на друга... Иногда офицеру лучше чего-нибудь не заметить, но если уж заметил... обратной дороги нет.

- Ты что, старшина, охренел? Каарты в расположении!!! Ты бы еще здесь бы бабу разложил с водкой! - военные аналогии и воспитательные образы все либо про баб, либо про водку. Он, все еще красный, сбивчиво отвечал:
- Да это не карты, товарищ старший лейтенант, то есть карты, конечно, но я не играю... я это... фокусы тренирую...

 

Мне кажется, я и сам сейчас готов был схватиться за любое объяснение, способное уберечь старшину от неминучего наказания.

 

- Какие еще фокусы-покусы? Ну давай тогда показывай мне свои фокусы.

 

Он взялся делать какие-то манипуляции с картами, и они, действительно, залетали перед моими глазами. И хоть меня было удивить довольно легко, поскольку я к картам был в принципе равнодушен, но мастерство старшины было трудно не оценить. Он вытаскивал карты из всех щелей, у меня из-за уха, подбрасывал их, ловил, щелкал, выгибал, просил что-нибудь загадать, угадывал неугадуемое...Такое я прежде видел лишь в цирке... Я ему сказал об этом в виде похвалы и удивления. Он довольно улыбнулся и ответил, что цирк это ерунда, он кое-что может лучше чем в цирке. Осталась возможность мирного разрешения ситуации: отчитать его за карты в принципе, сказать, чтобы он ими пользовался для тренировки только когда никого нет рядом из солдат, чтоб не было заразительно (а он именно так ими и пользовался, просто я неожиданно вошел) и — можно уйти без всякого обострения. Но тут мне в голову пришла другая мысль. Батарейный наш был как раз картежник и вечерами в нашей маленькой палатке собиралось «общество»: комбат, наш батальонный сапер, еще один офицер и дулись в разные игры с офицерами-вертолетчиками, - батальон постоянно обслуживало звено вертолетов. Вертолетчики по большей части выигрывали, поскольку вертолетная служба хоть и опасна, но легка (по сравнению с десантной), и пока днями мы в учебных целях штурмовали вместе с солдатами ближайшие горы, вертолетчики продолжали спать или упражняться в той же карточной игре, тренируясь к вечерней встрече с десантниками. Играли либо на деньги, но чаще на какое-то бухло и жратву (вертолетчиков кормили лучше, мы же ели из одного котла с солдатами), - а жратва тоже деньги. Иногда на что-нибудь такое нематериальное, но смешное: проигравшие десантники пели вертолетную песню и наоборот. Мне эти вечерние игры очень мешали читать книжки, но делать было нечего. И вот я решил услужить комбату, представив ему старшину в новом качестве. Я подумал, что такой игрок пригодится нашей команде. Хотя я карты и презирал, но за честь и желудки товарищей я беспокоился. Кроме того, когда комбат выигрывал, он обязательно делился жратвой и со мной. А я спортсменил, поэтому был прожорлив. Так что заинтересованность была.
 

- Пойдем, старшина, покажешь свои фокусы комбату, - сказал я.

Старшина заметно смутился. Комбат грозен и на расправу решителен, не посмотрит на старшинские заслуги перед родиной.

- Может, не надо, товарищ старший лейтенант? - с просительной интонацией сказал старшина.
- Пойдем-пойдем, не бойся. Комбат оценит твое искусство, не то что я...

Комбат, как услышал слово карты — напрягся. Но постепенно понял замысел. Старшина стал демонстрировать свое искусство комбату. Я смотрел за тем, как разгораются у него глаза. Такое действительно мог вполне оценить лишь картежник, а не я убогий. Вскоре дневальный был послан за соратниками — сапером и офицером другой роты, и демонстрация была повторена специально для них. На старшину сыпались квалифицированные вопросы: «А можешь сказать какие у меня карты?» (старшина сказал), «А можешь мне сдать 4 туза» (старшина сдал: «Могу даже семь тузов»). Тут же на ходу был разработан план вечерней компании: старшину переодевают в прапорщика, говорят, что он свежий наш коллега и начинают игру. Для начала, понятно, проигрывают пару партий, а потом вертолетчиков ожидает неминучая расплата за все наши унижения... будут знать как обыгрывать героев. Уточнили детали, отрепетировали и стали ждать сумерек...

Офицеры батальона - участники истории: я - голый, за мной комбат, рядом с ним - сапер и "еще один офицер"

В тот вечер за игрой с интересом следил даже я, у которого всякая игра, от карт до футбола, вызывает просто рефлекторную зевоту. Вертолетчики были разбиты и раздавлены, как арбузы на душманских бахчах под гусеницами наших танков, они проиграли все, что можно было проиграть. Несколько обедов из своей офицерской столовой, все летные сухпайки, ящик сгущенки, какой-то там комбинезон, ботинки, сколько-то денег. А в заключении их должны были еще и бросить для публичного позора в наш батальонный надувной бассейн во всей одежду, кроме того после этого они должны были спеть нашу песню «Падать придется нам долго». Вертолетчики долго еще вспоминали это поражение,
а мы нашу победу. Однако триумф быстро закончился, поскольку они просто перестали к нам ходить играть. Комбат же с сапером приуныли и поджидали каких-нибудь залетных ротозеев, которых можно было бы обыграть с помощью нашего талантливого старшины. Рано или поздно кто-то все же залетал в наш забытый Богом и начальством батальон. Жаль что редко. Комбат с сапером всерьез рассматривали возможность гастролей вместе со старшиной на кабульские и кандагарские базы наших войск. Ну это было уже чистой художественной фантазией, далекой от реальности.

 

2.

 

То давнее путешествие в Осетию тоже стало для меня очень ярким воспоминанием о юности. После Афгана я сразу загремел в госпиталь с тифом, потом долго восстанавливался, потом вышел на службу на новом месте — в псковской дивизии ВДВ, а летом, примерно через год после Афгана поехал к ним в Осетию. Уж больно сильно зазывали. Был некий кайф по-первости — увидеть в мирной обстановке тех, с кем только что прошли всевозможные испытания, быстро становящиеся легендой, даже фантастикой. Получался странный эффект: ни фига себе! Те же самые люди, а вот поди ж ты - в джинсах и кепке...

В Осетии мне понравилось и удивило абсолютно все. Например, горы, к которым в Афгане у меня сложилось весьма нервное отношение. Тамошние горы для меня были всегда испытанием; они были выжжены, без кустика-ручейка, разогреты как сковородка, и их надо было обливаясь потом, а то и кровью преодолевать. Слово «альпинист» в наших устах звучало, как грязное ругательство. Это те люди, которые самостоятельно лезут в горы... когда туда можно не лезть. Такое сродни извращению, педофилии какой-нибудь. А здешние горы были красивы, величественны, с них стекали ручейки, природа буйствовала, рядом с селом Виноградное под Моздоком протекал Терек. Все цвело, пахло и кустилось. Отдыхал и глаз и душа. Понравились зажиточные селенья, понравилась кавказская экзотика отношений, обычаи... о которых до той поры я лишь слышал, а видел только в немного пародийной форме в фильмах, а тут вот — воочию.


Я в Осетии после Афгана

Поутру мы вставали (я приехал с женой) и садились завтракать за огромный накрытый стол во дворе под навесом. Завтрак малозаметно переходил в ужин с перерывом на сладкий послеобеденный сон. Чтоб аппетит не пропа
дал нас иной раз вывозили на Терек, где мы могли лишь лениво лежать на бережку, едва шевелясь, и смотреть на красоты; а потом опять за стол. Утром пили не кофе, а то же, что и днем и вечером — араку. Это такая местная водка из кукурузы и пшеницы, чуть слабее нашей, но не такая горькая, поскольку как-то там хитро перегоняется. Помню, что довольно приятная... Ее там пьют все, иногда выставляя на стол водку по торжественным случаям. Пили радостно, с улыбками, галдежом, кавказскими шуточками и тостами-пожеланиями. Ритуал такой: младший в семье наливает и дает в руку первому старшему и так по кругу. Я был гость и командир (хотя по возрасту на год-два лишь старше своих солдат), поэтому первую наливали мне. Я гостил как раз у Володи (старшины) в доме, он был младший среди еще двух или трех братьев, многочисленных дядей, родственников, знакомых, соседей,которые прибывали ежедневно с утра до вечера за наш стол посмотреть на живого командира — материальное свидетельство афганского героизма их односельчанина. Все были счастливы, но получалось так, что разливал всегда старшина. А при таком сборище это было не легко даже физически. Так мы сидели за столом с утра до вечера, слух о том, что к ним приехал Володин командир и рассказывает про подвиги земляков облетел окрестности и к нам потянулся поток посетителей. Все приходили с подарками — едой, питьем еще черт знает чем... Садились, слушали, говорили длинные тосты.

О, эти тосты, это особый кавказский кайф. Опять же в фильмах я видел немного утрированное, как мне казалось, кавказское красноречие, в той же Кавказской пленнице (кто бы мог подумать, что я потом буду с главной героиней вместе учиться в одном московском вузе), но когда услышал первый же тост вживую - раскрыл рот от удивления. Это было так необычно и в тоже время комично повторяло знаменитое кино. Что-то вроде «...па аадной горной даароге высако-высако в гарах, там где литают кырупные аарлы и мелкие такие варабьи, нэт, где ныкто кроме аарлов нэ литает ваабще, ехал на бэлам канэ адын дижигыт... на бэлам-бэлам канэ...»

Ехал себе ехал дижигит, вверх ехал, вниз ехал, переехал через реку, дальше поехал, много людей повстречалось джигиту на его долгом пути, пока рассказчик держал бокал с аракой в руке, а выпить надо было (так и випием же за то!), скажем, за камень из под копыт белого «кана», который отлетел в лоб злоумышленнику в самом начале рассказа, а посему дижигит вовремя добрался до своей невесты...


Я слушал, не закрывая рта, забывая об опьянении. Совершенство истории заключалось именно в неожиданности развязки. Рассказать прямолинейную историю с предполагаемым итогом было бы слишком неинтересно, «не по-джигитски». И тут вот мне невольно вспоминаются миннезингеры — рыцари-поэты, ты и мечом должен был махать и песни сочинять. И вот все гости изощрялись под пристальными взорами, а наградой за удачную концовку был дружный рев пирующих. За день выпивалось по 30 тостов, если выпивалось 40 и больше сам уже уйти никто не мог (но об этом мне лишь рассказывали). По идее такое количество водки-араки убило бы любого, но еда была и вкусная и обильная, так что я обычно на своих еще ногах выбирался из стола, затем, правда, падал на диван или в машину, - затем спали на берегу Терека. В небольшое свободное от стола время мы со смехом вспоминали с женой наиболее удачные извороты застольного творчества. Надо сказать, что моя жена была единственная женщина, которая сидела за столом. Осетинские женщины все время мелькали как тени вокруг, приносили уносили еду, но за стол не садились.

Эта идея пира мужчин за неспешной беседой как высшего удовольствия и смысла жизни тоже нравится мне чрезвычайно, она еще платоновская, ожившая в Возрождении во времена Лоренцо Великолепного во Флоренции 15-16-го веков. Истиное предназначение мужчины — пироваь с друзьями! Что может быть величественнее? Из какой подлой суеты состоит жизнь еще?

В коротких перерывах между едой Володя демонстрировал мне свое карточное искусство. Я продолжал дивиться, хотя ничего особенного нового против афганских фокусов он не показал. Много и интересно рассказывал, как зарабатывает деньги. Колоду карт он из рук не выпускал никогда. Всякий раз, когда, скажем, столовая ложка ложилась на стол, в руках оказывалась колода, и он ею упражнялся. Еще трое наших батальонных солдат-осетин тоже всегда были здесь рядом во все время моего пребывания в Осетии, они смотрели на старшину и его искусство с уважением. По его рассказам, он время от времени участвовал в больших играх на крупные деньги, но с кем он играл и как организовывались эти встречи, я так и не понял. Кто эти люди, готовые проиграть невероятные (для меня) суммы денег в один присест в советское время? Говорил про богатых корейцев, выращивающих лук, а потом спускающих по осени огромные деньги. Мы как раз там были осенью. Или хорошо и легко обыгрывать уголовников, говорил он. Посидят там лет 5 или больше, думают что всему научились. Но этим нужно заниматься профессионально, тюрьма же это не спортклуб для шулеров. Обычно, как он говорил, для затравки он проигрывал пару конов, а потом выигрывал все, что можно. Старшина утверждал, что за 2-3 кона он запоминает с обратной стороны любую колоду и даже показывал некоторые из способов запоминания или незаметных меток. Вообще, к картам его рассказы у меня ни интереса, ни страсти не пробудили (и сейчас не пойму в чем там радость), но сами по себе рассказы были увлекательны, как своего рода «технологический детектив». И я попросил его взять меня на какую-нибудь игру в качестве охранника. На серьезные игры, да и на несерьезные тоже, он всегда ходил с охраной. В основном, эту роль выполняли наши же батальонные ребята — Казбек и другие. Но однажды на эту роль напросился и я из интереса.
На крупную игру мы не попали (наверное, со мной бы он и не рискнул, тут нужны свои), но по злачным карточным (и одновременно иной раз наркотическим) местам Владикавказа, он меня провез. Было познавательно. Кроме различных карточных партий, в которых я со стороны все равно ничего не понимал, я увидел более для меня увлекательное состязание, и тоже на деньги (причем на большие) — метание игральной карты на дальность. Соревновались два прилично одетые мужика, а дело происходило в такой рощице, где и собирались «игровые», как называл старшина себе подобных людей. Карту как-то так выгибали, как крыло планера, и щелчком отправляли вперед. Ну, и она летела наподобие спортивного диска... Тот, кто выиграл в тот раз, забросил эту «летающую карту» метров на 20. Проигравший не намного меньше.

В гостеприимном осетинском доме. Справа налево: хозяин дома отец старшины, я сам, старшина Володя Т-в, Казбек Г-в, еще один наш солдат, фамилию которого я позабыл.

Через дней 5 такого застолья даже мой железный десантный организм стал давать сбои в виде поноса
и легкой тошноты... Помню также, что в один из дней отец моего старшины — хозяин дома, который, собственно, нас и принимал, обратился ко мне с легкой укоризной: что, мол, наш гость ничего не скажет, чтоб можно было за это по-честному выпить. Это замечание повергло меня в страх и трепет. Я всерьез испугался. Не то чтобы я был косноязычен, вовсе нет... Но просто, с одной стороны, я и помыслить не мог соревноваться в отточенном веками кавказском красноречии с хозяевами, а с другой — надо было сказать этим простым людям что-то простое и важное про войну (ее запах все еще витал над всеми нами), про их сына и вообще, наверное, про жизнь в целом, что-то такое не пошлое и не легковесное, на что у меня просто не хватало ума, да и жизненного опыта. Мне было всего 24.

Я встал с дрожащим стаканом в руке и чувствовал, что волнуюсь, как перед первым боем, который в сознании «настоящего дижигита» занимает место первого бала Наташи Ростовой... Башка была уже насквозь проспиртована четырехдневным безостановочным употреблением араки. Ничего осмысленного она в принципе породить не могла... Я вдохнул воздух полной грудью... будь что будет!... я же честный человек, храбрый воин среди таковых же, стесняться мне особенно нечего, так что гадости ведь не скажу, да что бы я ни сказал, пусть и не так красно, как они....все будет хорошо, ежели от сердца... а я же от сердца, вон даже слеза уже наворачивается...


И неожиданно для себя самого начал так: «Высоко-высоко в горах, где летают одни орлы и никто кроме орлов не летает вообще, ехали по горной дороге два всадника, один на белом коне, другой на красном...»


Стол с многочисленными родственниками взревел от восторга... За спиной у меня, стоя рядком вдоль стеночки дома, хохотали трудолюбивые осетинские женщины. Можно было в принципе уже не продолжать, все и так уже все поняли... но я продолжил. Уже не помню, чем там закончилась история с белым и красным конем, но, видимо, она закончилась как-то правильно и достойно, поскольку отец старшины, хозяин дома полез ко мне целоваться и предложил выпить сразу два раза за такой хороший тост. Впрочем, сам я склонен относить этот успех, скорее, за счет осетинской вежливости, а не собственного красноречия.

3.

- Ну что, камандыр, давай что ли выпьем! - говорит мне с экрана моего ноутбука мой старый солдат и тянет к камере большой чайный бокал.
- Это у тебя что? - спрашиваю.
- Как что? - удивляется Казбек. - Арака конечно, ведь водка-то полная дрянь, там сплошная химия, а тут мы сами знаем из чего делаем, не отравимся.

Я тоже протягиваю свой бокал и чокаюсь в камеру.

- А у тебя что? - спрашивает Казбек.
- Кофе, - честно признаюсь я. - В Кельне только 9 утра.
- Эээх! Нэ правильна это, у нас здэсь тоже утро, а я пью, что нада, - Казбек досадливо машет рукой на экране.
- Ну не могу я, Казбек, с утра напиться водки, мне еще работать, - неубедительно оправдываюсь я.
- А ми што здесь, нэ работаем штоли, да?

И мне становится стыдно перед храбрым десантным солдатом Казбеком Г-м, что мне здесь за границей на завтрак приходится пить всего лишь кофе, а не водку. Совсем испоганила нас цивилизация. Одна лишь надежда, что созвонимся еще ближе к вечеру и тогда уж выпьем водки.

- Твое здоровье, Казбек!
- Твое здааровье, камандыр!
Tags: Армия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments