НА СМЕРТЬ КРЮЧКОВА

Это кусок из последней главы моего нового романа. Он был закончен в сентябре.  Больше мне добавить к этому нечего... 







...На подъезде к Ивановской площади Кремля микроавтобус сбавил скорость и остановился.
Старший повернулся ко мне:
- Господин Соломатин, вы должны следовать за мной и выполнять все мои команды. При попытке бежать или отказе подчиняться я имею право застрелить вас на месте. Надеюсь, вы сохраните благоразумие, и до этого дело не дойдёт… – И он вопросительно посмотрел на меня.




Я пожал плечами.
- Надеюсь…
- Тогда оставайтесь на месте до тех пор, пока я вам не скажу. – Сказал он негромко и, уже обращаясь к своим, коротко бросил:
- Выходим! – После чего распахнул свою дверь и вылез из машины.
Охранник, сидевший напротив меня, отодвинул дверь салона в строну, и тоже спрыгнул на асфальт.
- Соломатин! – негромко скомандовал старший.
Я медленно встал и, подхватив сумку с пола, выбрался из микроавтобуса. За мной вылезли два других охранника и встали за моей спиной.
- Нам туда! – Кивнул старший в сторону высокого шпиля, стоявшей у самой Москвы-реки Беклемишевской башни, и, повернувшись ко мне спиной, зашагал по аллее плавно спускавшейся через заросший деревьями склон холма к дальнему углу кремлёвской стены.
На подходе Беклемишевской башни аллея сделала изгиб, и я увидел светлый квадрат площадки из свежего дерева у самой кремлёвской стены. К ней мы и направились. Вблизи она оказалось небольшой свежеструганной верандой, на которую вели две ступени. Перил и поручней не было. Лишь деревянный квадрат из плотно подогнанных друг к другу досок.
Здесь, внизу под кремлёвской стеной было ещё сумрачно и по ночному зябко.
Старший остановился у площадки и поставил сумку на траву. Взглянул на часы и удовлетворённо вздохнул. Мы явно прибыли с запасом времени.
- Можете курить. - Повернулся он ко мне.
Я тоже молча поставил сумку на траву. Объяснять ему, что я не курю, а если курю, то трубку, которой у меня сейчас нет – не было никакого смысла. Тем более, что фраза значила лишь то, что можно на какое-то время расслабиться. Кроме нас тут никого не было.
Впрочем, уже через несколько минут откуда-то сверху, от дворцовых палат спустились пятеро крепких парней в синей дворницкой униформе. Каждый из них нес в руках по паре раскладных деревянных стульев. Они молча расставили их в ряд перед верандой, после чего так же молча ушли. И тут я сообразил, что деревянный помост, у которого мы остановились, ничто иное, как эшафот! И казнь произойдёт не где-то в подвале или подземном бункере, а прямо здесь, в Кремле!
Я растерянно посмотрел по сторонам, словно искал случайных свидетелей. Ни никого кроме меня и охранников в радиусе видимости не было.
Казнь в Кремле – это был уже действительно Ритуал…
Мне вдруг стало зябко. Видимо Смерть уже вошла в это измерение.
Неожиданно откуда-то налетел первый утренний ветер. Пахнул в лицо дождевой сыростью и тёрпким тяжёлым земляным духом, словно где-то рядом была вырыта свежая яма. Зашелестела листва и как-то сразу вдруг ожили птицы. Где-то рядом громко каркнула ворона, зацвиркали какие-то пичуги...
Так прошло ещё минут десять. Охранники безмолвными глыбами привычно держали «периметр» вокруг меня. Снова появились прислужники. На это раз их было трое. Двое всё так же принесли стулья, а третий какой-то здоровый плоский футляр чем-то похожий на подрамник художника. Он поставил его у дальнего края помоста и раскрыл её как книжку. Оказалось, что это ширма. За неё так же был поставлен стул. Прислужники ушли, на смену им появился одетый в строгий тёмно-синий костюм молодой человек. По виду - преуспевающий менеджер какого-нибудь «Лукойла» или «Газпрома». Высокий, худощавый, гладко выбритый с неестественно белым лицом альбиноса и огненно-рыжими коротко стриженными волосами. Он кивком поздоровался с моими охранниками, и те ответили ему – значит, они были знакомы.
- Максим Иванович, негромко обратился он к старшему, - На минуту…
По тому, как безропотно пошёл за ним мой главный конвоир, я понял, что рыжий альбинос здесь какая-то шишка.
Они о чём-то пару минут негромко переговорили, после чего охранник согласно кивнул и вернулся к нам. С ним подошёл альбинос.
- Здравствуйте, Юрий Сергеевич! – Поздоровался он тем ровным тоном, который не предполагает ни рукопожатия, ни дальнейшего знакомства. – Меня зовут Эрнест Загитович, я являюсь распорядителем сегодняшнего ритуала. Я знаю, что вы знаете, зачем вы здесь, и знаю, что своё дело вы знаете неплохо, и потому без всяких предисловий сразу перейду к деталям. Казнь состоится здесь… – Он кивнул на помост. - Приговорённых трое. Никаких последних желаний, обращений или любых других проявлений активности с их стороны быть не должно. Вы должны просто сделать свою работу. Точно и аккуратно…
У вас есть ко мне вопросы?
- Есть. – Я с вызовом посмотрел в глаза альбиноса. Они оказались льдисто-голубыми… - Во-первых, как, по-вашему, я должен буду прерывать их активность, если она возникнет? Бросать меч и затыкать им рот кляпом или рубить, как только кто-то из них откроет рот вместе с теми, кто их держит?
И второе, вытекающее из первого. Их будет трое? Где будут двое, когда третий будет на помосте? Кто будет держать этих людей? Кто будет убирать тела между казнями? Кто уберёт помост? Вы представляете, во что превратиться он уже после первой казни? Никогда не видели ведро вылитой под ноги крови? Боюсь, что не все ваши зрители это вынесут… Без помощников ничего не выйдет…
Альбинос спокойно выслушал меня. Потом заговорил:
- У вас будут два помощника. Вы с ними уже встречались в аналогичных обстоятельствах. Молчание приговорённых это их забота. Я вас просто предупредил об этом. Они же будут решать вопрос с телами. Процедура будет проходить каждый раз индивидуально. После процедуры ваши помощники используют песок. Он находится в ёмкости за эшафотом… - Альбинос кивнул куда-то за помост. – Ещё вопросы?
- У меня больше нет вопросов.- Пожал я плечами.
…Если он был менеджером, то явно не зря получал свои деньги. Это поколение мальчиков умеет работать…
- Хорошо. – Удовлетворённо сказал альбинос. - А теперь я прошу вас сесть за эту ширму. Это ваше место. Я буду стоять на другом краю, и по моему сигналу – я вам кивну - вы начнёте вашу работу. Ваш меч будет вас ждать на помосте. Когда вы закончите – вы так же уйдёте за ширму, и будете там находиться до того момента, пока вас не заберут…


* * *


…В створках ширмы были щели, и я мог видеть всех, кто подходил к эшафоту.
К повороту, от которого до эшафота оставалось метров пятьдесят, подъезжали машины, обычно мощные «немцы» «Ауди» или «Мерседесы», из них по одному, по двое выбирались люди в строгих костюмах. Машины уезжали, а они подходили к месту казни, негромко здоровались друг с другом, но не рассаживались. Стояли плотной группой, о чём-то негромко переговариваясь.
Они явно кого-то ждали. До меня долетали только обрывки фраз, из которых я смог разобрать лишь «…надеется на помилование». Но к кому относились эти слова, я не понял.
То и дело я ловил на своей ширме любопытные взгляды. Из всего моего сопровождения со мной остался один охранник, который молча стоял у меня за спиной, возвышаясь над краем ширмы.
Прошло пять минут, десять, но никто не появлялся.
Уже первые лучи солнца, перепрыгнули через кремлёвскую стену и позолотили верхушки деревьев парка. На миг показалось, что тень, в которой мы стояли, как-то сразу сгустилась, уплотнилась вокруг нас, отжимаемая утренним солнцем.
Неожиданно недалеко мягко заурчал мотор и из-за поворота появился чёрный лимузин с правительственными номерами. Он остановился в паре десятков метров от нас. Сначала открылась передняя дверь из которой выскочил крепкий коротко стриженный охранник в тёмном костюме с прозрачной завитушкой наушника в ухе. Он подскочил к задней двери и привычным быстрым движением распахнул её, отходя в сторону.
Из тёмного провала салона на асфальт стремительно вышел невысокий человек.
Не узнать его было невозможно.
Стремительность в движениях, ироничная, чуть пренебрежительная полуулыбка Будды, он чем-то неуловимо был похож одновременно на громадного кузнечика и собаку – пинчера, наш президент.
За ним из салона буквально выскочили двое охранников – оба, как на подбор похожие на него. Невысокие, сухие, лёгкие.
Как только охранники встали рядом с президентом, лимузин медленно развернулся и укатил куда-то за поворот.
Президент был одет в короткую кожаную куртку, похожую на те, которые носят лётчики. Из её воротника выглядывала тонкая тёмная «водолазка» с высоким горлом. На нём были тёмные брюки и чёрные ботинки. В дополнение к тёмной одежде на глазах его были тёмные очки.
Он быстро прошёл вдоль ряда стульев, сел на стул в центре и буквально застыл. И было совершенно невозможно понять, – то ли он внимательно разглядывает всё вокруг себя, то ли наоборот, ушёл в себя и сидит, закрыв глаза…
Сразу же все пришли в движение и начали рассаживаться. Каждый словно заранее знал своё место.
Справа от президента сел главный кандидат в приемники с усталым птичьим лицом. Слева на стул опустился его главный советник – молодой брюнет, с острыми чертами лица кавказца-метиса. Ещё, из присутствовавших здесь, я узнал министра по чрезвычайным ситуациям похожего на медведя увальня с лунообразным восточным лицом.
«Странно, почему Минкуса здесь нет» – мелькнула вдруг мысль. – «Если фактически из-за него заварилась вся эта каша, то было бы логичным предположить его присутствие. Тем более, что о его близости к Кремлю столько говорилось…»
Наконец все сели и как-то сразу навалилась тишина.
Президент всё тем же неподвижным сфинксом сидел в центре и, казалось, был полностью безучастен к происходящему вокруг.
Тут к уху президента наклонился, севший за его спиной, чиновник. Он что-то негромко шепнул президенту на ухо. Тот молча кивнул. Чиновник за спиной тотчас поднёс ко рту какой-то брусок похожий на сотовый телефон и что-то негромко в него скомандовал.

Неподалёку от помоста, в подножии Беклемишевской башни распахнулась тяжёлая кованная дверь. И из её провала появились двое, поддерживающие под связанные за спиной руки третьего. Но он шёл сам – это я отметил сразу. Через минуту они были уже у помоста, и я узнал связанного. Это был Георгий Иванович! Как-то вдруг стразу постаревший, небритый, в помятых брюках и несвежей рубашке он вдруг сразу утратил повелительную величественность и превратился в измотанного пожилого человека. У эшафота он оступился и чуть не упал, повиснув на руках конвоиров, и они буквально занесли его на помост.
Я почувствовал, как моё лицо наливается едким жаром стыда и беспомощности.
Этого я никак не ожидал.
Четыре дня назад я предал его. И вот теперь ещё должен отобрать у него жизнь. Это был уже просто какой-то оскал судьбы…
Георгия Ивановича опустили на колени…
Альбинос кивнул мне.
Я встал со стула и поднялся на помост. Ноги плохо слушались меня. Сердце колотилось. Я знал, что сейчас встречусь с ним глазами и что взгляд его я не смогу выдержать…
Я как во сне прошёл к скамье и взял, лежавший на ней меч. Вынул его из ножен и повернулся к Георгию Ивановичу. И буквально налетел на отрешённый, взгляд генерала. Он мгновенно узнал меня – я понял это по его вздрогнувшим ресницам, но уже через секунду он снова ушёл в себя. Ничто уже не трогало его. Он примирился с неизбежностью смерти и теперь как воин, не раз смотревший в её лицо, старался держаться как можно достойнее, понимая, что лишь миг смерти даётся человеку для единственного спектакля, в котором он может быть и режиссёром и главным героем...
Моё предательство, моя слабость, моё ремесло палача – всё это уже было не важно. И он не нуждался ни в моём раскаянии, ни в моей жалости. Единственное, что ему сейчас было нужно, это что бы всё, наконец, закончилось, и закончилось как можно быстрее, до того как силы оставят его. Я шагнул за его спину и поднял меч. Охранники отпустили его руки, и отошли в сторону….

Второго я не знал.
Но зато я сразу узнал третьего. Маленький, усохший почти лысый старик, которого вывели на помост конвоиры, был когда-то всесильным председателем КГБ. Его лицо я хорошо помнил по ленинской комнате заставы, где его портрет висел среди других портретов членов политбюро на почётном третьем месте. Судьба снова усмехнулась надо мной. Тогда он был моим непосредственным начальником…
Когда его вывели на эшафот, я краем глаза уловил напряжение среди наблюдавших за казнью чиновников. Сидевшие все эти минуты недвижно, молча они, вдруг, задвигались, стали переглядываться, словно ожидая чего-то. Первый кандидат в преемники потянулся к уху президента и что-то ему шепнул. Но президент сидел не шелохнувшись, и альбинос кивнул мне. Я встал за спиной у старика…

…Где-то громко каркнула ворона. Ветер упруго ударил в лицо. Всё было кончено. Охранники деловито упаковали в тёмно-зелёный пластиковый мешок третье тело и снесли его куда-то за эшафот. Я смахнул с лезвия кровь и убрал меч в ножны. Потом медленно, как и было приказано Альбиносом, спустился за ширму. Спектакль смерти был окончен. Сцена смерти – эшафот опустел. Остро пахло кровью и свежим цементом – так, оказывается, пахнет пропитанный кровью песок.
Из-за ширмы долетали звуки. Чей-то кашель, звуки моторов, хлопки автомобильных дверей.
За моей спиной всё так же недвижной глыбой возвышался охранник. Но когда я спускался, я увидел на дне его глаз тень страха. Мало кто может спокойно взглянуть в глаза палачу…
Наконец все разошлись. После этого конвоиры деловито и быстро перетащили мешки с телами всё в туже дверь Беклемишевской башни, и у эшафота остался только я, мой охранник и распорядитель альбинос.
Неожиданно в его кармане негромко заверещал телефон. Он достал трубку и поднёс её к уху.
- Да… Только включился… Всё закончилось… Никого… Да, никого… Ну и что, что основатель? Тебе всех основателей и крёстных отцов перечислить с кем он простился? Тогда не задавай дурацких вопросов. Ок. Увидимся днём… Пока!
Из-за поворота выехал знакомый мне микроавтобус. Он остановился почти у эшафота. Дверь кабины отъехала в сторону.
Альбинос внимательно посмотрел на меня, потом кивнул в сторону микроавтобуса.
- Вам туда!.. Меч оставьте на стуле.

Я посмотрел на стоявший между колен меч. В темной расщелине ножен покоилась холодная японская сталь, только что оборвавшая три человеческих жизни, утянувшая их за собой в эту тёмную узкую щель, другой конец которой выходил прямо в ад. И впервые за эти годы во мне вдруг вспыхнула неприязнь к мечу. Я почувствовал, что испытываю отвращение к его смертельному совершенству.
Я посмотрел на свои руки тяжело лежавшие на коленях. Ладони ещё помнили рубчики плетёной рукоятки меча, хранили ощущение его стремительной тяжести, коротких, отдающихся в глубь ладони тычков встречи лезвия с живой плотью… И, впервые за эти годы, я вдруг понял, что это руки палача. Теперь уже безработного палача…

Слово «безработный» неожиданно болезненно куснуло сознание. Я не привык быть безработным…